— Сирень я спилил, чего на неё смотреть. Старьё, корни всю землю выпили.
Оля поставила сумку на землю у калитки. На месте трёх кустов — ровная полоса свежего профнастила, серого, с заводской плёнкой кое-где недодранной. Виктор стоял у нового забора, в руке шуруповёрт, и говорил это, не оборачиваясь, будто продолжал давно начатый разговор.
— Здравствуй, Витя, — сказала Оля.
— Ну здравствуй. Чего стоишь, проходи, не на экскурсии.
Мать вышла на крыльцо, вытерла руки о фартук и не сказала ничего. Просто смотрела, как Оля идёт по участку — мимо забора, мимо пенька, который остался от сирени, аккуратно спиленного заподлицо с землёй.
На веранде уже был накрыт стол к майским: салат в большой миске, варёная картошка, палка сырокопчёной колбасы прямо в нарядной плёнке, не нарезанная. Виктор пришёл следом, положил шуруповёрт на подоконник, сел во главе стола. Не сбоку. Во главе.
— Значит так, — сказал он и придвинул к себе тарелку. — Мать дарственную на меня подпишет. На участок и дом. Я сюда вкладываюсь: забор вон поставил, к лету скважину пробью. Хозяин должен быть один, а то непорядок.
Мать поставила перед ним картошку. Села с краю. Молчала.
Оля знала этот участок до сантиметра. Шесть соток в садовом товариществе под Серпуховом, договор на землю — девяносто третьего года, на отца. Фундамент отец заливал в девяносто пятом, своими руками, мешал бетон в старой ванне. Ей тогда было шесть. Отец дал ей лопатку и сказал: «Сажай вот тут, у крыльца, будет твоё дерево». Она сажала сирень, три прутика. Отец умер, когда ей было двадцать восемь. Через год с небольшим в доме появился Виктор — сначала «помочь по хозяйству», потом насовсем.
— Витя, а Оля? — спросила мать тихо. Первый раз за вечер.
— А что Оля? — он намазал хлеб. — У Оли своя жизнь, квартира в городе. Дача — это кто живёт и вкладывается. Я живу, я вкладываюсь.
Телефон у Оли в кармане звякнул. Двоюродная сестра, Лариса: «Оль, ну ты не жадничай только. Витька матери опора, мужик в доме. Без мужика дача развалится». И следом ещё одно, от тёти Гали: «Родная кровь — это святое, но и совесть надо иметь». Оля убрала телефон. Родня на тему «уступи» собиралась быстрее, чем когда-то на похороны.
— Скважина — это тысяч сто пятьдесят, — сказал Виктор, жуя. — Я что, в чужое вкладывать буду? Нет. Сначала бумаги, потом скважина.
— Понятно, — сказала Оля.
Она знала про деньги Виктора больше, чем ему казалось. Скважину он обещал третий год. За эти три года он купил литые диски на свою «девятку» — за зиму, отдельными платежами, мать рассказывала с гордостью, «Витенька машину прихорашивает». А счёт за электричество по даче не платил вообще. Платила мать. Когда у матери прихватило с пенсией — не платил никто.
— Мам, картошка стынет, — сказал Виктор. — И завтра в МФЦ съездим, узнаем, как дарственную оформить. Чего тянуть.
— Съездим, — сказала мать.
Оля смотрела в окно на серый забор. Три года назад она первый раз поехала в МФЦ — не за дарственной. За выпиской. Юрист в консультации брал пять тысяч за приём, и она ходила к нему трижды, и каждый раз перед поездкой думала, что эти пять тысяч — это кроссовки старшему или секция младшей. Ходила всё равно.
Потому что после похорон отца, когда все рыдали и пили, нашёлся один трезвый человек — отцов брат, дядя Коля. Он отвёл Олю в сторону и сказал: «Оформи свою долю сейчас. Оформи, девочка, пока документы тёплые». И она оформила. Свидетельство о праве на наследство, одна вторая доли дома и участка — на Ольгу. Восемь лет назад. Бумага всё это время лежала в городе, в папке, между квитанциями.
Дарственную мать может подписать только на свою половину. Вторая половина — Олина. И об этом за столом не знал никто, кроме самой Оли.
— Чего молчишь? — Виктор наконец посмотрел на неё. — Не нравится? Так дом-то фактически мой уже. Я тут хозяин, а ты гостья. Приехала раз в сезон шашлык поесть — и сиди тихо.
— Хорошо, — сказала Оля. — Тихо так тихо.
Лето она встретила тихо. Приехала в июне, на длинные выходные, с детьми. Виктор затеял шашлыки и позвал своего брата, Аркадия, — мужчину с золотым перстнем на пухлом пальце и в кримпленовой рубахе в крупную клетку. Аркадий привёз жену, Зою. Зоя первым делом обошла веранду, открыла два кухонных шкафчика, посмотрела, что внутри, и выставила на стол свои банки с огурцами — «свои всегда вкуснее».
Дети Оли — десятилетний Гоша и семилетняя Ника — сели в углу веранды с тарелками. Гоша методично выгребал из салата ветчину. Ника качала ногами и смотрела на пенёк от сирени.
— Мам, а где сирень? — спросила Ника громко.
— Спилили, — сказала Оля.
Виктор стоял у мангала с братом, спиной к веранде, и говорил, не понижая голоса:
— Аркаш, ты не думай, тут вопрос решённый. К осени дом на меня перепишем. Я тут хозяин, а они — ну, погостят и уедут. Тёще я так и сказал: подписывай, или я скважину не бью. Никуда не денется, подпишет. Куда ей.
Он переворачивал шампур. Мать стояла в дверях веранды с тарелкой в руках и слышала каждое слово. Аркадий хохотнул, перстень блеснул.
— Молодец, по-хозяйски, — сказал Аркадий. — Бабе твёрдая рука нужна.
Оля встала. Прошла в комнату. Открыла свою сумку и достала папку — обычную, картонную, с резинкой. Вернулась на веранду. Положила папку прямо на край мангала, на холодный угол решётки, подальше от углей.
— Витя, — сказала она. — Подойди.
Виктор обернулся. Посмотрел на папку.
— Это что?
— Это документы. — Оля сняла резинку. — Договор на участок, девяносто третий год, на моего отца. Моё свидетельство о праве на наследство — одна вторая доля дома и земли. Оформлено через два месяца после похорон. Восемь лет назад.
Виктор стоял с шампуром в руке.
— Мать может подарить тебе свою половину, — продолжала Оля ровно. — Вторая половина — моя. Дарственную на весь дом она физически подписать не может. Ты три года планировал то, чего нет.
Аркадий перестал улыбаться.
— И ещё. — Оля достала третий листок. — Это распечатка по лицевому счёту. Долг за электричество по даче — сорок семь тысяч триста рублей. Накопился, пока ты диски на «девятку» покупал. Платить, Витя, будешь ты. Как хозяин.
Виктор медленно опустил шампур на решётку. Не дотянул до тарелки — мясо легло прямо на прутья. Он этого не заметил.
— Это… — Виктор открыл рот и закрыл. — Это что вообще…
Аркадий взял жену за локоть.
— Зой, поехали. Чего уж тут. — Он встал, отодвинул свою рюмку нетронутой. — Не наше дело, Витя, разбирайся сам.
Зоя торопливо составляла свои банки обратно в сумку.
Мать поставила тарелку на стол. Выпрямилась. И сказала — впервые за весь вечер, за всё лето, может, за все восемь лет:
— Я с Олей.
Виктор посмотрел на неё. Перевёл взгляд на брата, который уже выходил с веранды. На детей в углу. Сел обратно на стул, не дойдя до двери.
Дальше было неинтересно. Виктор сначала кричал, что его «выживают из родного дома», потом вспомнил, что дом не родной и не его, и замолчал. Потом ушёл «к маме в Тулу — разобраться». Сумку собирал долго, громко хлопал дверцами шкафа, и шуруповёрт с подоконника забрал. Профнастил откручивать не стал — побрезговал, наверное, а может, понял, что бэушный лист никому не продашь.
Про Виктора Оле потом рассказала тётя Валя, соседка по товариществу, через забор. У Виктора в Туле с матерью не задалось: пожил месяц и съехал на съёмную комнату. Звонил Олиной матери два раза — первый раз жаловался, второй раз просил «вернуть хотя бы за забор». Мать сказала: «Профнастил стоит, приезжай, откручивай». Он не приехал.
Лариса притихла. Тётя Галя написала один раз «ну, вам виднее» и тоже замолчала. Аркадий с Зоей на дачу больше не показывались — оно и к лучшему, банки целее.
В августе Оля снова приехала с детьми. Долг за электричество к тому времени погасили — пополам с матерью, и квитанцию Оля убрала в ту же папку, к остальным. Гоша и Ника ели арбуз на веранде, и Ника опять спросила про сирень. «Сейчас», — сказала мать. Взяла лопату и пошла к крыльцу, к старому пеньку.
Оля проверила, как поворачивается новый замок на калитке. Поворачивался туго, по-новому. Запасной ключ она убрала к себе в сумку, в ту самую папку. Мало ли.