Галина стояла в коридоре с пакетом из «Пятёрочки» и смотрела на свою сестру Ленку, которая по-хозяйски раскладывала на её диване детские колготки.
— Ты надолго? — спросила Галина, не снимая куртки.
— Ой, Галь, ну что ты как не родная. На недельку. У нас ремонт, пыль, Сонечка кашляет. Тебе что, жалко, ты же родная.
Галина поставила пакет на пол. Из ванной как раз вышел Ленкин Витя с её, Галининым, махровым халатом на плечах, который мама подарила на шестидесятилетие, последний мамин подарок.
— Витя, ты мой халат надел?
— Да там висел.
— Там висел мой.
— Ну так дай другой, делов-то.
Ленка засмеялась. У Ленки был такой смех, как будто она в магазине сдачу пересчитывает: коротко, по-деловому, без души.
Это, в общем, было не первое нашествие.
Зимой Ленка заехала «на пару дней, пока котёл починят», и прожила три недели. После Ленки осталась пустая банка кофе, треснутая крышка от мультиварки и шестнадцать тысяч долга за свет, потому что Витя любил, чтобы во всех комнатах горело — он, видите ли, темноты с детства боится. Галина тогда промолчала. Сестра же. Мама ещё на смертном одре говорила:
— Галка, ты старшая. Лену не бросай.
Галина и не бросала. Лену не бросала, племянницу Сонечку обожала до дрожи в коленках, своих детей бог не дал, а тут хоть какая-то родная мордашка.
Только дело было не в курице за четыреста рублей и не в банке кофе. Дело было в том, что Галина три года копила на новые пластиковые балконные двери, и уже почти накопила, и тут зимой выяснилось, что Ленке надо «срочно занять сорок тысяч, иначе у Вити коллекторы машину отберут». Сорок тысяч Галина дала. Ленка сказала — отдам в марте. Сейчас был апрель. Про сорок тысяч Ленка не вспоминала. Про балконные двери Галина старалась не думать, потому что весна, и из щелей уже сквозило так, что занавеска шевелилась.
А ещё прошлым летом был ноутбук. Старый Галинин ноутбук, на который она копила полгода. Ленка взяла «Соне для школы, у нас денег нет, ну ты же тётя». Соня на ноутбуке посмотрела два мультика, после чего ноутбук переехал к Вите, а Витя стал на нём сидеть в каких-то ставках. Когда Галина через полгода попросила вернуть, оказалось, что ноутбук «глючит», экран треснул, и вообще «Галь, он старый уже был, ну сколько он стоил-то».
Стоил он сорок две тысячи. Галина брала с двух зарплат.
Ещё был Толик. Двоюродный брат с маминой стороны, шофёр, разведённый, с пузом и философским взглядом на жизнь. Толик приезжал к Галине в Москву из Калуги «по делам». Дела заключались в том, что Толик ложился на её диван, включал телевизор и просил «чайку покрепче».
— Галь, а ты мне рубашку не погладишь? У меня завтра встреча.
— Толь, у меня самой завтра смена в семь.
— Ну ты же всё равно гладишь себе. Чего одну рубашку, чего две — какая разница.
Разница была такая, что Галина в свои пятьдесят два работала медсестрой в районной поликлинике, плюс брала подработку в частной клинике три раза в неделю по вечерам, потому что медсестринской зарплаты на Москву не хватает, даже когда квартира своя. Каждая лишняя минута сна была на вес золота. Но Толику этого не объяснишь. Толик сам про свою жизнь говорил так:
— Я, Галчонок, человек простой. Мне много не надо. Лишь бы по-родственному.
«По-родственному» у Толика означало: я приезжаю, ты кормишь, стираешь, гладишь, а потом я уезжаю и год не звоню, пока опять не понадобится переночевать в Москве, чтоб не платить за гостиницу четыре тысячи за ночь.
А ещё была соседка Раиса Петровна с пятого. Раиса Петровна была не родственница, но действовала по той же схеме.
— Галочка, ты ж в поликлинике работаешь, померяй мне давление.
— Галочка, ты ж медичка, посмотри родинку на спине.
— Галочка, у тебя ж рука лёгкая, поставь мне укольчик в попу, а то я в процедурный не дойду.
Один раз Раиса Петровна попросила «капельницу на дому, ну ты же умеешь». Капельницу Галина ставить не стала, потому что не идиотка, и это уже статья, если что, но Раиса Петровна обиделась так, будто Галина у неё пенсию украла.
— Какая ж ты после этого медсестра.
— Никакая, Раиса Петровна. Я в свободное время вообще не медсестра, я Галина Сергеевна.
Так вот, к этой весне Галина дошла. Не то чтобы сломалась, а как-то устала держать спину прямо. Ей в марте стукнуло пятьдесят два, давление скакануло до ста семидесяти, и в поликлинике врач Тамара Сергеевна, с которой они вместе ходили в столовую, сказала ей:
— Галя, ты на себя в зеркало смотрела? Ты на пенсионерку похожа. Тебе ещё восемь лет до пенсии. Ты что творишь.
Галина посмотрела. Действительно, похожа.
И вот теперь Ленка с Витей и Сонечкой в её однушке на Рязанке. Сонечка, конечно, не виновата ни в чём. Сонечка сидела на полу и хныкала.
— Мам, я спать хочу. Мам, мы домой когда. Мам, у меня в животе бурчит.
— Сонь, помолчи, — отрезала Ленка. — Видишь, мы с тётей разговариваем.
— Ма-а-ам.
Ленка дёрнула дочку за руку. Сонечка заревела, как все семилетние дети ревут, когда устали и хотят к себе в кровать. Галина пошла на кухню налить ей воды.
— Сонь, на. Попей.
— Не хочу. Хочу домой.
— Скоро поедете.
— Никуда мы не поедем, — сказала Ленка из коридора. — Соня, прекрати концерт. Тётя Галя нас пустила, скажи спасибо.
— Лен.
— Что Лен. Что Лен. Я уже двадцать лет Лен.
Галина медленно вышла в коридор.
— Лен, давай-ка отойдём.
— Ой, ну что опять.
Они зашли на кухню. Витя сидел в комнате с пультом, переключал каналы, Сонечка плакала в три ручья и тёрла глаза кулаками.
— Лен, верни сорок тысяч.
— Чего?
— Сорок тысяч. Ты в декабре брала. На коллекторов Витиных.
Ленка моргнула, как будто её разбудили.
— Галь, ты сейчас серьёзно? У меня ребёнок плачет, а ты про деньги.
— Я полгода про деньги не говорила. Ребёнок твой плачет, потому что устал, потому что ты его в десять вечера потащила через всю Москву ко мне на диван, вместо того чтобы уложить дома.
— У нас ремонт!
— У вас не ремонт. У вас Витя опять проигрался, и вы решили месяц у меня перекантоваться, чтоб не платить за квартиру в Балашихе.
Это Галина поняла только что, в эту самую секунду. Поняла — и сама удивилась, как раньше не догадалась.
Ленка побелела.
— Ты охренела, Галя.
— Возможно. Сорок тысяч когда?
— Да нет у меня сейчас сорока тысяч! Ты что, не видишь, в каком мы положении?
— Вижу. Поэтому собирайтесь и езжайте к свекрови. Свекровь у тебя в Реутове, час на электричке.
— Свекровь меня не любит.
— А я тебя, Лен, кажется, тоже разлюбила.
Ленка открыла рот. Закрыла. Открыла снова.
— Это всё работа твоя. Я говорила маме — Галка с этими уколами озвереет.
— Маму не трогай.
— А что мама. Мама бы тебе сейчас сказала — стыдись.
— Мама бы тебе сказала, что взрослая баба должна долги отдавать. Собирайся, Лен.
Витя из комнаты крикнул:
— Галина, ты чего орёшь? Ребёнка пугаешь.
— Витя, выходи. И ты собирайся.
Витя вышел. Витя был мужчина крупный, с животом и красным лицом, и привык, что его боятся. Он подошёл к Галине вплотную и сказал тихо:
— Ты мою жену из дома выгоняешь?
— Из своего дома. Из своего, Витя. Это моя квартира. По завещанию.
— Это семейная квартира.
— Витя, у Лены доля в маминой даче в Кимрах. Вот это семейное. А это — моё. Хочешь, документы покажу.
Витя ещё постоял, посопел, но Галина не отвела взгляд. У неё, вообще-то, в поликлинике мужики и пострашнее бывали, в белой горячке и без штанов, так что Витя с пузом её не очень напугал.
Сонечка ревела уже взахлёб.
— Я к бабе хочу-у-у! К бабе Тане!
— Витя, — сказала Галина тише. — Ребёнка домой увези. К свекрови. Я тебе на такси скину три тысячи, доедете до Реутова.
— Не надо нам твоих подачек, — рявкнула Ленка.
— Надо, Лен, — сказал Витя. — Скидывай, Галь.
Ленка посмотрела на мужа так, что лучше бы не смотрела.
Когда дверь за ними закрылась, Галина постояла в коридоре, потом пошла на кухню. На столе лежал её сыр, разрезанный, и пустая упаковка от пельменей. На холодильнике остался Сонечкин пластмассовый зайчик, забыли в спешке.
Она села на табуретку и подумала, что вот сейчас, наверное, надо плакать. Но плакать не хотелось. Хотелось тишины.
Зайчика она положила в пакет, чтобы потом отдать. Зайчик был старый, ухо пожёванное.
На следующий день в подъезде её перехватила Раиса Петровна.
— Галочка, ты ж сегодня выходная, посмотри мне ножку, у меня шишка вылезла.
— Раиса Петровна, я не врач. Я медсестра. Идите в поликлинику, запишитесь к хирургу.
— Так очередь же.
— А у меня выходной.
— Галя, ты чего? Я ж тебе как родная.
— Раиса Петровна, у меня уже есть родная. С неё хватит.
Раиса Петровна обиделась до самых печёнок. Это было видно по тому, как она поджала губы и стала ниже ростом сантиметра на три.
— Ну-ну. Посмотрим, как ты заговоришь, когда у самой шишка вылезет.
— Посмотрим.
Через день позвонила тётя Зина, мамина двоюродная сестра, восьмидесяти лет.
— Галчонок, мне Лена звонила. Плакала. Говорит, ты её на улицу выкинула.
— Тёть Зин, она у меня жила третий раз за полгода. С Витей и Соней. И мне сорок тысяч должна.
Тётя Зина помолчала.
— Сорок тысяч это многовато. Я думала, тысячу-две.
— Сорок, тёть Зин.
— Ну она дура, конечно. Но ты её всё-таки не бросай совсем. Сонечка же.
— Соню не брошу. С Ленкой пока не общаюсь.
— Ну смотри сама. Я в эти ваши дела не лезу. У меня своих забот полон рот, у меня Костик опять запил.
Костик был тёть Зинин сын. Костик пил всю свою жизнь, с восемнадцати лет, и тётя Зина вытаскивала его из всех канав по очереди. Так что советы тёти Зины Галина выслушала, но в эхо-камеру они не превратились.
А потом начался цирк.
Сначала Ленка написала длинное сообщение про то, какая Галина чёрствая и как мама в гробу переворачивается. Галина прочитала и не ответила.
Потом Витя позвонил с незнакомого номера.
— Галина, нам ехать некуда. Свекровь нас выставила.
— Витя, это ваши вопросы.
— Лена с Соней на вокзале сидят.
— Витя, у Лены есть карта. Я вчера три тысячи скинула. Хватит до Кимр доехать, там дача мамина, там печка и кровати. Май на дворе, не замёрзнут.
— Дача не топлена.
— Витя, дрова в сарае. Я в прошлом году завозила.
Витя помолчал.
— Ты, Галина, бессердечная.
— Возможно.
Толик приехал через неделю. Без звонка, прямо к подъезду, на своей фуре, перегородил полдвора.
— Галка, открывай. Поговорить надо.
— Толь, я не открою.
— Я из Калуги ехал.
— Ты в Москву по делам ехал. Я не «по дороге».
Толик постоял внизу, поругался на домофон и уехал. Через час прислал смс: «Не ожидал от тебя. Мать бы расстроилась». Галина не ответила.
А вечером в дверь позвонила соседка снизу, Оля.
— Галина Сергеевна, у вас на меня течёт?
— Где?
— У меня на потолке в коридоре пятно. Я думала, у вас труба.
Галина проверила. Трубы были сухие.
— Оль, у меня всё нормально. Это, наверное, со стояка где-то выше.
— Ой, ну хорошо. А то я уж испугалась. С вас бы я не стала ничего просить, я знаю, вы и так одна.
— В смысле «и так одна»?
Оля смутилась.
— Ну я вижу, к вам родственники ездят, как к себе домой. Я раз слышала на лестнице, как они на вас орали. Мне неудобно лезть, но вы держитесь.
Галина посмотрела на эту Олю — тридцать лет, глаза уставшие, в руках телефон с треснутым стеклом, — и не нашлась, что ответить. Сказала только:
— Спасибо, Оль. Если что — стучите.
— И вы стучите. Если что.
На этом и разошлись. Никто никому не клялся в дружбе, конфет не дарил, чай пить не звал. Просто две тётки на лестничной клетке.
К майским всё устаканилось. То есть как устаканилось — Ленка не звонила, Витя не звонил, Толик не звонил, Раиса Петровна с пятого при встрече отворачивалась к стенке.
Галина поехала к тёте Зине, отвезла торт. Тётя Зина пожаловалась на Костика и попросила пять тысяч до пенсии. Галина дала. Тётя Зина — это, всё-таки, не Ленка, тётя Зина возвращала всегда, до копейки.
В обратной электричке Галина смотрела в телефон. Сонечкин зайчик лежал у неё в сумке. Она написала Вите:
«Витя, заберите Сонечкин зайчик. В субботу в час буду у метро Выхино у Макдональдса».
Витя ответил через минуту:
«Ок. Лена не приедет, я с Соней буду».
В субботу Галина приехала за полчаса. Витя пришёл с Соней. Соня была в розовой куртке и с косичками, видно, что Витя сам заплетал — криво.
— Тётя Галя!
— Соня.
— Мама сказала, я к тебе теперь не хожу.
— Ну значит, не ходишь. Зайчика забыла?
— Угу.
Галина протянула пакет. Соня прижала зайчика и уткнулась в него носом.
— Тёть Галь, а мама плачет.
— Сонь, это не твоё дело. Это наше с мамой.
Витя стоял рядом, переминался с ноги на ногу.
— Галина, Лена сорок тысяч в июне отдаст. Я уже в рейс выхожу длинный, привезу — отдаст.
— Хорошо, Витя.
— Ты не серчай.
— Я не серчаю.
Они постояли ещё минуту. Витя кивнул, взял Соню за руку, и они пошли к турникетам. Соня обернулась один раз, помахала зайчиковым ухом.
Галина ничего не помахала в ответ — рука была занята сумкой. Просто кивнула.
Дома она сняла куртку, повесила на крючок. Халат материнский висел на месте, никем не надетый. Она зашла на кухню, открыла холодильник. В холодильнике стояла её еда. Её сыр. Её пельмени. Её банка сметаны.
Достала сметану, налила себе в чашку, насыпала ложку сахара — мама так делала, когда Галина в детстве болела. Размешала. Села на табуретку и стала есть медленно, ложкой, глядя в стену напротив, где висел старый календарь с видом Кижей.
Телефон пискнул. Сообщение от Ленки: «Галя, нам надо поговорить». Галина перевернула телефон экраном вниз, не отвечая, и доела сметану до конца.