Марина услышала, как по гравию у калитки кто-то идёт. Двое. И один смеётся тем самым смехом — раскатистым, чуть в нос, как у Витиной матери.
Она замерла с книгой на коленях. На веранде пахло свежим деревом и чуть-чуть валерьянкой — старой, из аптечки, которую она вчера разбирала. На ней были растянутые треники, футболка мужа с дыркой на плече и ничего больше. Волосы — пучком, заколотым карандашом. На столе — кружка с остывшим чабрецом, тарелочка с сухариками и телефон экраном вниз, специально.
Семь дней. Она выбила себе семь дней одна на даче. Витя уехал в город — сказал, что у него работа в выходные, у него в последнее время всегда работа в выходные. Старший сын Артём в институте, на сессии. Младшая Ленка у подруги до понедельника. Марина приехала в среду вечером, в четверг весь день просто молчала. В пятницу впервые за полгода уснула до полуночи.
Сегодня было воскресенье. Десятое мая. И по гравию шли двое.
— Ма-а-ри-и-н! — пропел голос. — Открыва-а-ай, мы уже тут!
Свекровь, Тамара Петровна. И за её спиной — Витина сестра Оксана, с пакетами, в резиновых сапогах поверх белых брюк. Между ними, на коротком поводке, прыгал и хрипел рыжий йорк по кличке Персик.
— Не ждала? — Тамара Петровна уже толкнула калитку плечом, как свою. — А мы решили — чего ты тут одна сидишь, как сыч. Шашлычка вам с Витей сообразим. Витя где?
— Витя в городе.
— Как в городе? — Оксана уставилась так, будто Марина сообщила, что Витю похитили инопланетяне. — Он же маме сказал, в воскресенье на даче будет.
— Маме сказал. А мне сказал — может, в понедельник.
Свекровь хмыкнула и пошла мимо неё к веранде.
— Ну значит, мы первые приехали. Мариш, я печёнку привезла, надо в холодильник.
На веранде Тамара Петровна поставила сумку прямо на её книгу. Чёрная клеёнчатая сумка, тяжёлая, с засохшей капустой на дне — Марина видела эту каплю, она знала эту сумку наизусть.
— Тамара Петровна, тут книжка.
— Ой, прости-прости. — Сумку переставили на стул. Книжка осталась лежать с заломом на странице. — А чего ты читаешь?
— Про сад.
— Я как-то книжки больше люблю, где про людей. — Свекровь уже шла на кухню. — Мариш, у тебя угли есть? Витя в том году целый мешок завозил.
— Угли в сарае.
— А мангал ты доставала?
— Я мангал не доставала. Я сюда отдыхать приехала.
Это прозвучало тише, чем она хотела. Так тихо, что никто не услышал.
Оксана уже отстегнула Персика. Йорк, цокая когтями по крашеному полу, побежал в комнату — туда, где Марина с утра разложила вязание, телефонную зарядку и плед. На плед он немедленно прыгнул.
— Окся, забери собаку, у меня там вещи.
— Да он же чистенький, мы его перед выездом мыли.
— Окся.
— Ну Мари-ин, ну он же маленький.
Марина встала, прошла в комнату, взяла йорка под пузо. Тот вякнул возмущённо. Она вынесла его на веранду и поставила на пол. Персик, оскорблённый, отбежал на середину комнаты и тут же присел на крашеные доски.
Оксана хихикнула.
— От нервов, бедненький.
Что случилось дальше — Марина потом будет вспоминать как фильм с выключенным звуком.
Тамара Петровна нашла в шкафу шесть тарелок и расставила их так, как ставила у себя дома — глубокие сверху, мелкие снизу. Не так, как ставила Марина. Оксана открыла холодильник, переложила её творог на нижнюю полку и засунула на верхнюю пакет с печёнкой. Пакет был неплотно завязан, угол свисал — Марина это видела, и Оксана видела, и ничего не поправила. Внизу, на нижней полке, теперь под этим пакетом лежали огурцы, которые Марина вчера купила у местной бабушки за двести рублей — последние тепличные, нормальные, не водяные.
И тут Марина поймала себя.
Она стояла у мойки и мыла шампуры. Сама. Не помнила, когда взяла их в руки. Тело пошло — руки пошли — вода полилась, губка нашлась. На автомате. Как двадцать лет на автомате.
Двадцать лет.
Юбилей свекрови — она ночью лепила пельмени, потому что «свои всегда вкуснее покупных». Похороны Витиного дяди — она поминальный стол на сорок человек, потому что Оксана «не умеет такие масштабы». Каждый Новый год — у них, с её салатами, её уборкой, её бессонной ночью тридцать первого. Когда Витина племянница рожала — Марина две недели ездила сидеть с малышом, потому что Оксана «выгорела». А когда Марина сама на пятом месяце потеряла ребёнка, Тамара Петровна сказала по телефону: «Ну, Мариш, ты не убивайся, молодая ещё, нарожаешь».
Шампур выскользнул и звякнул о раковину.
Марина закрыла воду.
— Тамара Петровна, — сказала она. И сама удивилась, какой ровный у неё голос. — Оксана. Подойдите, пожалуйста, обе.
Свекровь высунулась из комнаты:
— Чего, Мариш?
— Подойдите сюда. Мне надо вам сказать.
Они встали в дверях кухни — мать и дочь, одинаково склонив голову набок. Персик сидел между ними и тяжело дышал.
— Я сегодня не принимаю гостей.
Тишина.
— В смысле? — спросила Оксана.
— В прямом. Я приехала сюда одна, на неделю. Это были мои семь дней. Сегодня шестой. Я вас не приглашала, и Витя меня про вас не предупреждал. Если он что-то обещал маме — это вопрос к нему.
— Так мы своих приглашений ждать должны? — Тамара Петровна сказала это тихо, почти ласково. — К сыну на дачу? Я этот забор, между прочим, с покойным мужем красила, когда вы с Витькой ещё в загсе не расписались.
— Забор красил Анатолий Сергеевич, я знаю и помню. Я очень его любила. — Марина вытерла руки о полотенце, аккуратно повесила полотенце. — Но дача оформлена на нас с Витей. Мы её у вас выкупали восемь лет, по сто пятьдесят тысяч в год. Последний платёж был в прошлом мае.
— Так это что, ты мне сейчас деньги в нос тычешь?
— Я говорю факт. Вы приехали ко мне без приглашения. Я не готова сегодня готовить, накрывать, развлекать. Я хочу, чтобы вы уехали.
Оксана засмеялась — коротко, недоверчиво, как смеются на «прикол».
— Мам, она это серьёзно?
— А ты что, нам уже и чаю жалко? — спросила Тамара Петровна.
Вот тут Марина почувствовала. Не злость. Усталость такой плотности, что становилось почти весело.
— Чаю не жалко. Жалко себя.
— Мариш, ну ты послушай. — Свекровь шагнула вперёд, села на табуретку, как садятся на серьёзный разговор. — Ну мы же родные. Ну приехали без звонка, ну бывает. Я могла сама печёнку пожарить, ты бы лежала. Чего ты завелась-то?
— Я не завелась. Я говорю спокойно.
— Спокойно она нас гонит, — пробормотала Оксана.
— И ещё, Мариш. — Тамара Петровна посмотрела снизу вверх, с лёгким прищуром. — Раз уж пошёл такой разговор. Ты в курсе, что Оксане жить негде?
Марина медленно повернулась.
— В каком смысле негде?
— В таком. Она с Игорем разъезжается, ты же знаешь. Квартиру они продают, делят пополам. Ей деваться некуда — у меня двушка, я в одной комнате, она в другой, как мы вдвоём будем? Я Вите уже намекала — может, дачу временно ей? До осени хотя бы.
— Витя мне ничего такого не говорил.
— Ну значит, скажет. — Свекровь развела руками. — Я тебя предупреждаю, как женщина женщину. Чтобы ты не падала с дуба, когда он начнёт разговор.
— Дача оформлена на двоих, Тамара Петровна. На меня и на Витю. Без моей подписи там никто жить не будет — ни на лето, ни до осени, ни на выходные.
Оксана стояла, опустив глаза, и расковыривала ногтем краску на дверном косяке. Той самой краской, которой красил Анатолий Сергеевич.
— Окся, — сказала Марина. — Ты правда хочешь жить у нас на даче?
— Ну, временно. — Сестра не поднимала глаз. — На лето. Я бы и тебе помогала, и грядки, и всё. И сыну воздух…
— Мишке шестнадцать. И у Мишки есть отец Игорь, с которым он, насколько ты сама мне в феврале говорила, остаётся жить в Москве.
— Ну, это пока непонятно.
— Это понятно. — Марина выдохнула. — Окся, ты хочешь дачу. Просто дачу. Не для Мишки, не для воздуха — себе. Скажи это прямо, и мы как-нибудь поговорим. Но не через мамин рот и не сегодня, когда я сижу тут шестой день и пытаюсь прочитать сто страниц.
— Какая же ты, оказывается, — тихо сказала Тамара Петровна.
— Какая?
Свекровь не ответила. Просто встала, подняла свою клеёнчатую сумку и пошла к выходу. Печёнку из холодильника она забыла. Оксана подхватила Персика, на ходу сунула ноги в свои белые-уже-не-белые брючины и сапоги, и они пошли по гравию обратно к калитке — две прямые спины, одна высокая, одна пониже, и между ними рыжий комок на поводке.
Калитку не закрыли.
Марина постояла на веранде. Потом дошла до калитки, накинула щеколду. Вернулась.
Открыла холодильник. С верхней полки тонкой струйкой подсыхала розовая дорожка — стекла по задней стенке вниз и впиталась в пачку огурцов. Огурцы лежали в розовой воде. Марина достала пакет с печёнкой, положила на стол. Из угла снова закапало — теперь на клеёнку. Она достала огурцы — двести рублей — и бросила в ведро. Полку в холодильнике вытерла трижды, с содой, чтобы запах не остался. Печёнку завернула в три пакета и тоже выкинула. Не потому что жалко еды. Потому что иначе она всю неделю будет помнить запах. Клеёнку протёрла последней.
На полу посреди комнаты темнело мокрое пятно от Персика. Она вымыла его с уксусом.
Села. Достала телефон. Набрала Витю.
— Привет, — он сразу взял. — Случилось что-то?
— Случилось. Твоя мама и Оксана приезжали.
Пауза.
— Сейчас?
— Час назад.
— А я при чём? Я их не звал.
— Ты маме сказал, что в воскресенье будешь на даче?
Пауза подлиннее.
— Ну… я ей в среду что-то такое сказал. Чтоб не приставала. А потом передумал.
— Передумал ехать к жене, но не передумал предупредить маму, что передумал.
— Мариш, ну я закрутился…
— Ты в курсе, что Оксана хочет жить у нас на даче?
— Ну… мама что-то такое говорила. Я ей сказал — это с Маринкой решать.
— Витя.
— Что Витя?
— Ты сказал маме «решать с Маринкой», и не сказал мне ничего. Месяц назад? Два?
— Месяц.
— Месяц ты знал, что твоя мать готовит мне такой разговор, и ты меня не предупредил.
— Мариш, ну я думал, мама сама как-нибудь… ну, без меня. Я не хотел встревать.
— Ты не хотел встревать в разговор о собственной даче, в которую вложены наши общие деньги, и где сейчас твоя жена.
— Ну а что мне было сказать?
— «Окся, нет». Два слова. По-русски.
Он молчал.
— Витя, я не буду сегодня ругаться. Я просто скажу. Я двадцать лет разруливаю всё, что неудобно разруливать тебе. И с мамой, и с Оксаной, и с поминками, и с Новым годом, и со всем. Я думала, это меня делает хорошей женой. Оказывается, это просто делает тебя удобным мужем.
— Мариш, ты сейчас на эмоциях.
— Я сейчас не на эмоциях. На эмоциях я была все двадцать лет. А сейчас как раз нет.
Он подышал в трубку.
— Я приеду вечером.
— Не надо вечером. Приедь в понедельник, как договаривались. У меня ещё полтора дня.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно.
Она положила телефон экраном вниз. Прошла на веранду.
Книжка лежала на стуле, там, куда её переставила свекровь, со сломанной страницей. Марина подняла её, разгладила залом большим пальцем. Села в то же кресло. Подтянула под себя ноги. Открыла на той же странице — сто двенадцатой, где утром остановилась.
Прочитала первую строчку. Потом ещё раз. Потом ещё раз — буквы складывались в слова, слова в предложение, а предложение не собиралось во что-то целое. Где-то за сараем тихо капало с навеса — она вчера полила там малину, и вода всё ещё стекала. На клеёнке на кухне, она знала, осталось бледное розовое пятно — она его потом ещё раз протрёт.
Марина перевернула страницу. Сто тринадцатая. Тоже не читалось.
Она не закрыла книгу. Положила её корешком вверх на подлокотник, чтобы не потерять место. Подтянула плед — тот самый, на котором сидел Персик, — понюхала уголок, поморщилась, отбросила в сторону. Взяла со спинки кресла другой, шерстяной, накинула на колени.
Поставила ноги ровнее. Опустила руки на подлокотники. Закрыла глаза.
Посидела так минуту.
Открыла глаза, взяла книгу и начала со сто двенадцатой страницы заново.