Двадцать восьмого апреля я стояла в «Магните» с тележкой, в которой лежало шесть кило свиной шеи, и понимала, что не могу заставить себя дойти до кассы. Просто стояла между стеллажами с майонезом и смотрела на это мясо, как на приговор.
Телефон завибрировал. Зоя, золовка. «Мы выезжаем тридцатого, нас семеро. Лёша сказал, ты шашлык делаешь? Возьми ещё баранины, Костик не ест свинину теперь».
Костику четырнадцать. В прошлом году он ел свинину за обе щёки, облизывал пальцы и вытирал их о мою скатерть. Но теперь, видимо, не ест.
Я положила телефон обратно в карман и выкатила тележку из магазина. Без мяса.
Надо объяснить, как мы дошли до этого.
Мне сорок семь, мужу Лёше пятьдесят. Живём в Уфе, двухкомнатная квартира на Проспекте Октября. Дача в Нагаево — шесть соток, дом-каркасник, который мы с Лёшей достраивали сами четыре лета подряд. Я — бухгалтер в строительной фирме, зарплата сорок восемь тысяч. Лёша — мастер на заводе, шестьдесят пять. Дочь Настя — двадцать два года, учится заочно, работает в «Пятёрочке» на кассе, живёт с нами. Сын Данил — семнадцать, одиннадцатый класс, ЕГЭ на носу.
У Лёши — сестра Зоя, пятьдесят три года. Живёт в Стерлитамаке с мужем Виталием и тремя детьми: старшему Игорю двадцать восемь, среднему Артёму двадцать пять, младшему Костику четырнадцать. Костик — поздний, незапланированный, как Зоя сама говорит. Игорь и Артём приезжают со своими — у Игоря жена Лена и годовалая дочка, у Артёма — девушка Кристина. Итого семь взрослых и младенец. Плюс наша семья — четверо. Двенадцать человек за столом, если считать Костика за взрослого, а он ест как двое.
И вот эта толпа последние четыре года приезжает к нам на дачу на майские. Каждый год. Первого мая. «На три дня». Уезжает — восьмого, девятого, один раз десятого.
Первый год я даже обрадовалась. Семья, шашлыки, дети вместе. Нормально. Второй год насторожилась. Третий — злилась молча. Четвёртый — вот этот, пятый по счёту — я стою в «Магните» и не могу купить мясо.
Почему не могу — объясню цифрами. Я же бухгалтер, у меня профдеформация. После третьего года я завела тетрадку. Обычную, в клетку, зелёную. Записывала всё.
Майские-2024: продукты — девятнадцать тысяч четыреста рублей. Мясо (свинина, курица, рёбра) — семь двести. Овощи, зелень, картошка — три сто. Оливье, шуба, закуски — четыре триста. Хлеб, соусы, напитки — две восемьсот. Алкоголь (его привозят, но только пиво, а водку, вино — я) — две тысячи. Расходники: уголь, розжиг, одноразовая посуда, мешки для мусора — тысяча шестьсот. Бензин на три поездки с дачи в магазин — восемьсот.
Итого: двадцать одна тысяча восемьсот.
Майские-2023: семнадцать тысяч шестьсот (было дешевле, ещё без баранины и без Кристины).
Майские-2022: четырнадцать двести.
Майские-2021: одиннадцать тысяч ровно.
За четыре года — шестьдесят четыре тысячи шестьсот рублей. Только на продукты и расходники. Без учёта моего труда. Без учёта электричества на даче, воды, газа в баллонах.
Зоя за четыре года привезла: торт «Птичье молоко» из «Светофора» за триста рублей и пакет зефира. Один раз — арбуз в августе, когда приезжали ещё раз, незапланированно, «на денёк» (остались на три).
Лёша знал про тетрадку. Видел, как я записываю. Однажды сказал:
— Ир, ну что ты как бухгалтер.
— Я и есть бухгалтер.
— Ну это же семья.
— Семья — это когда пополам. А когда одна сторона привозит зефир за сто пятьдесят, а вторая кормит двенадцать ртов неделю — это не семья, это столовая.
Он отмахнулся. Сказал, что Зоя с Виталием живут скромнее нас, что у них ипотека, что Костик растёт, что не надо считаться с родными. Ипотека у них — да, двенадцать тысяч в месяц, двушка в Стерлитамаке, оформляли в 2018-м под девять процентов. Виталий — водитель на междугородних, зарплата около семидесяти тысяч. Зоя — продавец в магазине одежды, тридцать пять. Живут не богато, но и не голодают. На двоих — сто пять тысяч. У нас с Лёшей на двоих — сто тринадцать. Разница — восемь тысяч. А я кормлю их семью неделю в год на двадцать тысяч. И молчу.
Молчала.
Тот вечер, когда я перестала молчать, выглядел так.
Двадцать девятое апреля, вторник. Я вернулась с работы, сижу на кухне, составляю список. По привычке. Рука пишет: «картошка 5 кг, морковь, лук, огурцы солёные 2 б., горошек 4 б., яйца 3 дес.» — и останавливается.
Настя заходит, наливает себе воды.
— Мам, ты опять на двенадцать человек готовишь?
— А на сколько?
— На четверых. На нас.
— Тётя Зоя приезжает.
— Тётя Зоя приезжает каждый год, ест неделю бесплатно и даже спасибо не говорит нормально. В прошлом году она при мне сказала, что оливье пересолено.
Я молчу. Потому что Настя права. И потому что мне стыдно — не за оливье, а за то, что я это терплю и дочь это видит.
— Мам, я серьёзно. Тебе сорок семь лет. Ты два дня перед праздниками стоишь у плиты. Потом неделю их обслуживаешь. Потом ещё два дня убираешь. Это твой отпуск? Это твои майские?
Данил из комнаты крикнул:
— Ма, если тётя Зоя опять приедет, я у Серёги останусь. Там хоть поспать можно, а не на раскладушке в веранде.
В прошлом году Данил спал на раскладушке, потому что вторую комнату на даче заняли Игорь с Леной и ребёнком, а веранду — Артём с Кристиной. Костик — на диване в кухне-гостиной. Зоя с Виталием — в нашей спальне. Мы с Лёшей — на надувном матрасе в бане. В собственном доме — на матрасе в бане.
Тридцатого апреля — среда — Зоя позвонила снова.
— Ир, мы выехали, будем к восьми вечером. Игорь с Леной подъедут завтра утром, Артём с Кристиной тоже завтра.
Я сказала:
— Зоя, подожди. В этом году не получится.
Тишина. Три секунды. Потом:
— Что значит не получится?
— Мы не принимаем гостей на майские.
— Ира, ты шутишь? Мы уже в машине. Виталий отгулы взял. Костик рюкзак собрал.
— Зоя, я предупреждаю за сутки. Это мало, я понимаю. Но решение принято.
— Какое решение? Кем принято? Дай Лёшу.
Я дала Лёшу. И вот тут началось то, чего я ждала. И боялась.
Лёша взял трубку, вышел на балкон. Я слышала через стекло — не всё, но достаточно.
— Зой, ну подожди… Да я понимаю… Ну она устала, ты же знаешь… Ладно, я поговорю…
Вернулся. Лицо — как у человека, которого попросили выбрать между двумя минными полями.
— Ир, может, не надо? Они уже едут.
— Лёш, я четыре года говорила «может, не надо» — себе. Хватит.
— Ну и что я сестре скажу?
— Правду. Что мы не тянем. Что я не хочу.
— «Не хочу» — это не причина.
Вот тут я встала, открыла ящик стола и достала тетрадку. Зелёную, в клетку. Положила перед ним.
— Шестьдесят четыре тысячи шестьсот рублей за четыре года. Только продукты. Без моих десяти дней рабского труда. Без того, что Данил спит в бане. Без того, что я в собственном доме живу на матрасе.
Лёша посмотрел на цифры. Полистал. Там всё расписано: каждый чек, каждая позиция.
— Ну и что, тебе денег жалко?
— Мне жизни жалко, Лёш. Мне мая жалко. Мне себя жалко.
— Зоя обидится.
— Зоя обижается, что оливье пересолено. А я обижаюсь, что четыре года работаю поварихой и горничной бесплатно. Чья обида важнее?
Он молчал. Потом сказал:
— Она моя сестра.
— А я — твоя жена. Двадцать четыре года. И я говорю: в этом году — нет.
То, что было дальше, я помню кусками. Зоя перезвонила через двадцать минут — уже не мне, а Лёше на мобильный, но он поставил на громкую, не знаю зачем. Может, хотел, чтобы я услышала.
— Лёша, что происходит? Ира совсем уже? Мы каждый год к вам ездим, это традиция. Мама бы в гробу перевернулась, если бы узнала, что ты родную сестру от дома отваживаешь.
Их мама, Раиса Павловна, умерла в 2019-м. Зоя вспоминает её каждый раз, когда хочет надавить на Лёшу.
— Зой, Ира устала. Правда устала. Может, в этом году вы к себе на дачу…
— У нас нет дачи, Лёша. Ты знаешь. Виталик работает как лошадь, я работаю, Костик растёт, нам не до дачи.
— Ну тогда на турбазу…
— На турбазу? За наши деньги? Ты слышишь себя вообще? Мы родня, а не чужие люди с улицы. Что, уже и мясо на всех жалко стало?
Вот эта фраза. Мясо на всех жалко. Она повисла в кухне, как запах гари.
Лёша посмотрел на меня. Я покачала головой. Он сказал в трубку:
— Зой, в этом году не получится. Извини.
Зоя бросила трубку. Потом написала в общий чат с братьями Лёши (их трое — Лёша, старший Женя из Челябинска и младший Ринат из Оренбурга): «Лёшина жена совсем обнаглела. Нас от дома отвадили. Четыре года ездили, всё нормально было, а теперь ей мяса жалко. Мать бы в гробу перевернулась».
Скрин мне скинул Женя. С комментарием: «Ира, ты молодец. Мы тоже у них пять лет не появляемся, хватило одного раза».
Первого мая я проснулась в шесть утра. Тишина. На даче — никого, кроме нас четверых.
Я вышла на участок — трава мокрая, из-за забора тянет дымом от соседского мангала. Небо ровное, серое, уфимское. Скворцы орут. И никто не зовёт меня из дома с просьбой нарезать ещё хлеба, найти полотенце, сходить за пивом.
Я поехала в «Перекрёсток» и купила форель. Целую, охлаждённую, за тысячу четыреста. Лимон. Укроп. Картошку молодую — мелкую, грязную, настоящую. Сметану деревенскую у бабушки на повороте. Всё — на четверых.
Данил проснулся в десять, вышел в одних шортах на крыльцо, щурится.
— Ма, а чё так тихо?
— Гостей нет.
— Серьёзно? — Он улыбнулся. — Прям вообще?
— Вообще.
— Красота.
Настя читала книжку в гамаке. Лёша молчал, но не злой — задумчивый. Ковырялся в сарае, перебирал инструменты. К обеду подошёл, посмотрел на стол — форель, картошка, салат из огурцов и помидоров, хлеб.
— Нормально, — сказал.
Не «спасибо», не «ты была права». Просто «нормально». Для Лёши это много.
Третьего мая я пошла в хозяйственный магазин за рассадой — помидоры, перцы, пора высаживать. У прилавка стояла Нина Сергеевна — соседка по даче, участок через два от нас, шестьдесят четыре года, бывшая учительница русского языка.
— Ира, а я смотрю — у вас тихо в этом году. Где народ-то? Обычно у вас до ночи музыка, дети бегают.
— В этом году без гостей.
— А что, поругались?
— Решили отдохнуть вчетвером.
Нина Сергеевна поджала губы. Она всегда так делает перед тем, как сказать гадость с видом мудрой женщины.
— Ира, ну это нехорошо. Родня всё-таки. Я всю жизнь принимала — и мамину сестру, и свекровь, и деверя с семьёй. Да, тяжело. Но семья — это и есть тяжело. А вы сейчас от людей отгораживаетесь, а потом будете одни сидеть и жалеть.
Я взяла лоток с помидорной рассадой и сказала:
— Нина Сергеевна, а ваш деверь вам за тридцать лет приёма хоть раз тысячу рублей на продукты оставил?
Она замолчала. Потом:
— Ну, не в деньгах счастье.
— Нет. Но в шестидесяти четырёх тысячах — определённо не счастье.
Я заплатила за рассаду и ушла. Руки не тряслись. Голос не дрожал. Внутри было пусто и ровно, как на поле после уборки.
Лёша заговорил про это только пятого мая. Мы сидели вечером на крыльце, Настя с Данилом уехали в город — у Насти смена, у Данила — репетитор по математике.
— Зоя написала, что я предатель.
— Угу.
— Говорит, мать бы расстроилась.
— Лёш, твоя мать, когда была жива, тоже Зою кормить отказывалась. Помнишь? Говорила: «Зойка, ты взрослая баба, хватит на мне ездить».
Он усмехнулся. Потому что помнил.
— Мать — это другое.
— Чем другое?
— Мать имеет право.
— А жена — не имеет?
Он не ответил. Допил чай, встал, потянулся.
— Я ей напишу, что на следующий год можно. Но скинуться пополам.
— Лёш. Не «на следующий год можно». Можно — когда будут готовы приехать как гости, а не как хозяева. Привезти продукты на свою долю. Спать в палатке или снять домик на турбазе — в Нагаево их штук пять за полторы-две тысячи в сутки. И уезжать третьего, а не десятого.
— Это ультиматум?
— Это условия. Как в любом нормальном взаимодействии взрослых людей.
Он кивнул. Не спорил. Может, согласился. Может, просто устал спорить. Не знаю. За двадцать четыре года я так и не научилась отличать его согласие от усталости.
Шестого мая Зоя выложила в ленте фотографию. Турбаза «Солнечная поляна» под Стерлитамаком, деревянная беседка с мангалом, Костик с сосиской на палке, Виталий у костра. Подпись: «Отдыхаем по-царски! Кому нужна чужая дача, когда есть своё, родное!»
Шашлык на фото — из «Магнита», готовый, в пластиковом контейнере. Виталий в той же куртке, в которой приезжал к нам четыре года подряд.
Я закрыла ленту и пошла поливать рассаду. Помидоры принялись все. Перцы — через один. Земля на участке тёплая, рыхлая, пахнет прелым листом и дождём.
Девятого мая Лёша сказал:
— Зоя пишет, что на турбазе потратили двенадцать тысяч за три дня. Жалуется.
— Двенадцать тысяч за три дня на семерых — это по пятьсот семьдесят рублей на человека в день. На еду, жильё и мангал. Они ещё дёшево отделались.
— Она говорит, если бы мы не выпендривались, этих денег бы не было.
— Лёш. Этих денег «не было» бы у нас. Они бы были — у меня. В чеках. В тетрадке. В моей спине, которая после десяти дней готовки не разгибается.
Он вздохнул.
— Я не спорю. Просто говорю, что она пишет.
— Пусть пишет. Я четыре года писала в тетрадку молча. Теперь — её очередь писать.
Тетрадка лежит в ящике стола. Зелёная, в клетку. На последней странице — итого: шестьдесят четыре тысячи шестьсот. Больше записей не будет.
Я не знаю, приедет ли Зоя на следующий год. Не знаю, простит ли. Не знаю, правильно ли я сделала — может, надо было раньше, может, мягче, может, не при детях, может, вообще не надо было.
Но я знаю одно: в этом году первого мая я ела форель с лимоном на собственной даче и не чувствовала себя обслугой.
А тетрадка — пусть лежит. Как квитанция, по которой уже заплачено.