Дрова в печке трещали ровно, как и должны были трещать сухие лиственничные чурки. Я подкинул еще два полена, прикрыл заслонку и вернулся к столу, где остывал чай. За окном темнело. В начале ноября темнеет рано, к четырем часам уже сумерки ползут от леса. Термометр за стеклом показывал минус 28. Нормально для этого времени, ничего особенного.
Кордон стоял на высоком берегу Подкаменной Тунгуски, в 60 километрах от ближайшего посёлка. Добраться сюда можно было только на снегоходе зимой или на лодке летом, когда вода высокая. Дорог здесь не было и никогда не будет. Я жил тут один, по контракту с заповедником, уже десять лет. До этого пятнадцать лет водил баржи по Енисею и его притокам, знал каждую протоку, каждый перекат. Когда речное пароходство накрылось в начале 2000-х, пришлось искать что-то другое. Егерем стал почти случайно, но прижилось.
Домик был небольшой: одна комната, печь, нары, стол, полки с консервами и крупами. Радиостанция на подоконнике, ружьё на стене, запас дров под навесом. Генератор в сарае, но я его включал редко, только когда надо было зарядить аккумуляторы или поработать с компьютером. В основном обходился керосиновой лампой и печкой. Электричество тут роскошь, а я привык обходиться малым.
Сегодня весь день проверял снаряжение перед плановым обходом. Завтра выходить надо было. Западный квадрат: проверка капканов, фотоловушек, маркировка троп перед зимним сезоном. Каждый год одно и то же, но работа требовала точности. Я разложил на столе карту, отметил точки, где стояли камеры. Восемь штук на участке в 20 квадратных километров.
Надо было пройти, скачать данные с карт памяти, проверить батарейки, посмотреть, нет ли следов медведей у берлог. Хотя медведи уже должны были залечь, холода начались рано в этом году. Рация на столе ожила, хрипло прокашлялась. Я взял трубку. Это был Сергей из центральной усадьбы, проверял связь. Я доложил, что всё в порядке, завтра выхожу на маршрут, вернусь через два дня. Он подтвердил, попросил отмечаться по возможности.
Связь здесь была неустойчивая, зависела от погоды и рельефа, но раз в день обычно удавалось выйти на станцию. Я допил чай, открыл банку тушёнки, поужинал с хлебом и гречкой. Потом проверил рюкзак. Спальник, термос, запас еды на три дня, аптечка, топор, нож, GPS-навигатор, запасные батарейки, фонарь. Ружьё возьму с собой, как всегда. В тайге без оружия ходить — себя не уважать. Не для охоты, для безопасности. Всякое бывает.
За окном ветер усилился, снег засвистел по стёклам. Я подошёл, посмотрел в темноту. Лес стоял чёрной стеной, только река угадывалась белой полосой внизу, под обрывом. Лёд встал две недели назад, намертво. До весны теперь. Я вернулся к печке, подкинул дров. Завтра выходить рано, с рассветом, а это значит в восемь утра. Надо было выспаться.
Устроился на нарах, укрылся одеялом, потушил лампу. В темноте только отблески огня плясали по стенам. Я закрыл глаза, слушал, как ветер гудит в трубе, как потрескивает печь. Привычные звуки, успокаивающие. Засыпал быстро, как всегда. Завтра обычный день, обычная работа. Так я думал тогда.
Проснулся в семь, пока ещё темно. Печка почти прогорела, в избе похолодало, но не критично. Я растопил заново, поставил чайник, умылся ледяной водой из рукомойника. Позавтракал быстро: каша на сухом молоке, хлеб, чай. К восьми был готов выходить. На улице мороз схватил лицо сразу, но ветер стих, это радовало. Минус тридцать примерно, судя по ощущениям. Небо посветлело, серое, плотное, но снега не обещало, хорошо.
Я закрыл кордон на замок, проверил, всё ли взял, и пошёл на запад, вдоль старой лосиной тропы. Снегоход не стал брать, до первой точки всего пять километров, пешком проще. Да и зимовье на Каменке надо осмотреть, а туда на технике не подобраться, там склон крутой. Шёл на лыжах, широких, охотничьих. Снег лежал плотный, утоптанный ветром, скольжение хорошее. Лес вокруг стоял тихий, только изредка дятел простукивал где-то высоко.
Первую камеру нашёл через час. Она висела на кедре, метрах в трёх от земли, направлена на солонец. Я проверил крепление, скачал данные на ноутбук через переходник. Батарея показывала 70% заряда, нормально. На карте было 123 снимка за последние две недели. Пролистал быстро: лось, косуля, пара соболей, один раз росомаха. Всё обычное, никаких медведей, никаких следов человека. Запаковал технику обратно, пошёл дальше.
Вторая камера стояла у переправы через ручей Каменка. Здесь тропа пересекалась с несколькими звериными маршрутами. Место проходное. Камера работала исправно. Данных было больше: 208 кадров. В основном косули и зайцы. На одном снимке мелькнула рысь, редкость для этих мест. Я отметил в журнале, надо будет сообщить в центр. От ручья поднялся по склону к зимовью.
Избушка стояла в ложбине, прикрытая северной скалой. Старая, ещё геологи строили в 70-х, но крепкая. Я использовал её как перевалочный пункт, когда работал в западном секторе. Дверь открыл, зашёл. Внутри пахло сыростью и старым деревом, но всё было на месте. Печка, нары, стол, запас дров в углу. Окно целое, затычка на месте. Я проверил дымоход, вытащил палкой прошлогоднее гнездо, которое птицы там свили. Протопить бы надо, просушить, но времени не было.
Отметил в уме, вернусь через неделю, займусь. Спустился обратно к ручью, пошёл на северо-запад к третьей камере. Здесь тропа шла вдоль старой гари, где лет двадцать назад прошёл верховой пожар. Деревья стояли чёрными скелетами, между ними густо пророс молодняк: берёза, осина. Отличное место для копытных, много корма. Камера тут ловила в основном лосей. Скачал данные: 312 снимков. Лось-сикач, лосиха с лосёнком, ещё одна лосиха. Стадо косуль.
Волков не было, это хорошо. Волки в этом году ушли восточнее, к Чуне. Там оленьи стада зимуют. Егеря оттуда жаловались на потери. У меня пока тихо. Проверил ещё две камеры на маршруте. Обе работали нормально. Батареи держали заряд, данные записывались. Ничего необычного. Я шёл дальше, машинально сверяясь с картой и GPS. Погода держалась ровно, мороз не усиливался. Это было удачей.
К обеду добрался до самой дальней точки. Камера висела у медвежьей берлоги, которую я обнаружил прошлой осенью. Подходил осторожно, смотрел на снег. Никаких следов, никакого движения. Медведь залёг, как и должен был. Камера зафиксировала его последний выход 23 октября. Потом пусто. Я не стал подходить близко, только проверил крепление камеры и заряд. Всё в порядке. Развернулся, пошёл назад.
Обратный путь занял меньше времени, я уже не останавливался у каждой точки. Солнце клонилось к горизонту, небо порозовело на западе. Температура начала падать. Я чувствовал, как холод забирается под куртку. Ускорил шаг. До кордона оставалось километра четыре, когда я заметил след. След шёл поперёк моей тропы, слева направо, с юга на север. Я остановился, присел на корточки, присмотрелся.
Лыжня, но не охотничья. Узкая туристическая, сантиметров семь шириной. Беговые лыжи, из тех, что городские берут на прокат для походов выходного дня. Глубина отпечатка небольшая, значит, человек шёл налегке или весил немного. Палки использовал, это видно по проколам в снегу рядом. Я выпрямился, огляделся. След был свежий, максимум суточной давности. Вчера вечером или сегодня утром.
Ветра не было, поэтому кромки отпечатка оставались чёткими. Я посмотрел в ту сторону, куда шёл человек. На север, в сторону старой гари и дальше к водоразделу. Там ничего не было. Ни зимовий, ни троп, ни смысла туда идти. До ближайшего посёлка в той стороне километров восемьдесят по прямой, через глухомань. Турист, если это был турист, двигался в никуда.
Я прошёл вдоль следа метров двадцать, проверяя. Лыжня ложилась ровно, без петель, без остановок. Человек шёл уверенно, будто знал, куда. Но это не имело смысла. Туристические группы в этих краях появлялись редко, и то летом. Зимой сюда никто не ходил, слишком далеко от цивилизации, слишком холодно, слишком рискованно. А одиночный турист в конце ноября, в минус 30, на беговых лыжах? Это вообще нонсенс.
Я вернулся к своей тропе, постоял, соображая. Мог ли это быть кто-то из местных? Охотник, егерь из соседнего участка? Нет, охотники ходят на широких лыжах, с нартами или санями. И маршруты у них другие, проверенные, к угодьям. Здесь охотиться не на кого, зверь редкий, это заповедная зона. Мог ли кто-то заблудиться? Теоретически да, но откуда здесь взяться человеку, если ближайший населённый пункт в 60 километрах и оттуда сюда без снегохода не дойти?
Я достал GPS, отметил точку, где обнаружил след. Потом посмотрел на часы. Четвёртый час. Темнеет быстро. До кордона ещё четыре километра. Идти минут 45. Если пойду по следу, проверять, кто это и зачем, потеряю время. Вернусь затемно. Печка на кордоне давно погасла. Придётся растапливать в холодной избе. Плюс непонятно, как далеко ушёл этот человек, и найду ли я его вообще.
Логика говорила возвращаться, но что-то грызло изнутри. Неправильный след, неправильное время, неправильное место. В тайге такие вещи просто так не случаются. Каждый шаг тут имеет причину: либо ты знаешь, куда идёшь, либо ты покойник. Я прошёл по следу ещё метров пятьдесят, до края гари. Лыжня уходила дальше, в чащу молодого березняка. Человек не сворачивал, не возвращался, шёл строго на север.
Я остановился у большой обгоревшей лиственницы, опёрся на ствол. Вариантов было немного. Первый — это действительно заблудившийся турист, который сейчас бредёт в неизвестном направлении и к ночи замёрзнет. Второй — это кто-то, кто знает местность и идёт по делу. Но тогда зачем беговые лыжи? И зачем этот маршрут? Третий — я что-то упускаю, и всё объясняется проще, чем кажется.
Радиостанция была на кордоне, рацию с собой я не брал. Позвонить и спросить, не было ли заявок на пропуск туриста в заповедник, я не мог. До утра ждать тоже казалось неправильным. Если человек заблудился, счёт идёт на часы. В такой мороз без ночлега не выжить. Я снял рюкзак, достал термос, отпил горячего чая. Руки замёрзли, пока я осматривал след. Растёр ладони, подумал ещё раз.
Потом принял решение. Возвращаюсь на кордон, связываюсь с центром, докладываю. Утром, если потребуется, выйду с прочёсыванием. Сейчас идти вслепую, в темноту, без снаряжения для поиска — глупо. Я не спасатель. Я егерь. У меня своя работа, свои обязанности. Я закинул рюкзак на плечи, развернулся, пошёл обратно по своей лыжне. Но мысли остались там, у того следа. Неправильный он был. Очень неправильный.
На кордон вернулся в полной темноте. Термометр у двери показывал минус тридцать два. Руки задеревенели, пока возился с замком. Зашёл, закрыл дверь, сбросил рюкзак. В избе был такой холод, что дыхание превращалось в пар сразу. Густой, белый. Я снял лыжи, поставил у порога, стряхнул снег с валенок. Пальцы почти не гнулись. Первым делом растопил печку. Бумага, щепа, сухие поленья.
Огонь разгорелся быстро, я подкинул дров потолще, прикрыл заслонку. Тепло пойдёт не сразу, минут двадцать надо ждать. Я снял куртку, но остался в свитере и телогрейке. Сел на лавку, потёр лицо ладонями. Усталость навалилась разом, как только остановился. Ноги гудели, спина ныла. Двадцать три километра за день, последние четыре почти бегом. Встал, зажёг керосиновую лампу. Электричество на кордоне было только от генератора, а его я запускал редко, берег топливо.
Лампа давала мягкий жёлтый свет, уютный. Поставил на стол, достал рацию, включил. Настроился на частоту центральной базы. Нажал тангенту.
— Кордон Подкаменная, Лосев, приём.
Тишина. Потом треск помех.
— Кордон Подкаменная, Лосев, приём.
Снова тишина. Связь была плохая всегда, но вечером особенно. Горы глушили сигнал, атмосфера играла. Я подождал минуту, попробовал ещё раз. Ничего. Бросил рацию на стол. Ладно, утром попробую. Сейчас всё равно там никого нет, база работает до шести вечера. Дежурный остаётся только на экстренной связи. А экстренности пока не было.
След странный, да, но не криминал и не трагедия. Пока не трагедия. Я разделся до рубахи, печка уже начала отдавать тепло. Сварил ужин на примусе. Тушёнка, макароны, чай. Ел медленно, жадно, не замечая вкуса. Голод был звериный, за день съел только бутерброд в обед. Доел, помыл миску, поставил сушиться. Налил ещё чаю, сел у окна. За стеклом была чёрная пустота. Ничего не видно, только отражение лампы и моё лицо. Смутное, усталое.
Я думал о следе. Пытался выстроить логику, найти объяснение. Может, кто-то из научников приехал, не предупредив. Бывало такое, хоть и редко. Или инспектор из головного офиса решил проверить территорию. Но инспекторы ездят на снегоходах и с сопровождением. А научники зимой не работают, им тут делать нечего. Может, я ошибся? Может, след не свежий? Его просто не замело, потому что ветра не было. Мог лежать дня три-четыре.
Но тогда почему я не видел его утром, когда шёл на запад? Тропа та же, маршрут тот же. Значит, след появился днём, пока я был на обходе. Значит, свежий. Я допил чай, поставил кружку, потёр глаза. Голова гудела. Думать не хотелось, хотелось лечь и вырубиться. Усталость выедала мозг изнутри. Может, и правда, я что-то упускаю, просто потому что вымотался. Двадцать три километра, мороз, напряжение. Может, я слишком много значения придаю?
След как след, человек как человек. Пошёл куда-то, вернётся или не вернётся, не моя ответственность. Я егерь, не нянька для заблудившихся туристов. Но мысль не отпускала. Я встал, подошёл к печке, подкинул дров. Пламя полыхнуло. Осветило угол избы. Там стояли нарты, охотничьи лыжи, запасной топор. Инструмент, снаряжение — всё для выживания. А у человека, чей след я видел, ничего этого не было. Беговые лыжи, палки, может, рюкзак лёгкий. В минус 32 ночью — это смерть. Если он не добрался до тепла, он не выживет.
Я сел обратно, взял в руки GPS, посмотрел на отметку, которую поставил. След шёл на север. Там водораздел, за ним притоки Чуни. Может, он идёт туда? К реке? К людям? Но это больше ста километров, пешком не дойти за день. А зимовий по пути нет, я точно знал. Все зимовья южнее, в охотничьих угодьях. Я выключил GPS, бросил на стол. Хватит. Завтра разберусь. Позвоню в центр, спрошу, может, кто-то регистрировался на маршрут. Если надо, выйду, проверю. Сейчас всё равно ничего не сделать. Темень, мороз, я бесился. Надо спать.
Разделся, лёг на нары, укрылся двумя одеялами и спальником сверху. Печка трещала, тепло расползалось по избе. Я закрыл глаза, попытался расслабиться. Но сон не шёл. Перед глазами стояла лыжня, узкая, уходящая на север. И ощущение, что что-то не так. Что я должен был пойти по следу, а не вернуться. Что завтра может быть поздно. Я перевернулся на бок, выдохнул. Усталость. Просто усталость. Завтра всё станет ясно.
Проснулся от стука. Резкого, настойчивого. Три удара, пауза, ещё три. Я открыл глаза, не сразу понял, где я и что происходит. В избе было почти темно, только угли в печке тлели красным. Я приподнялся на локте, прислушался. Тишина. Может, показалось? Ветка упала на крышу, снег сполз. Потом стук повторился. Четыре удара, сильнее. По двери, без сомнений.
Я сбросил одеяло, встал. Холод ударил по голым ногам. Я быстро натянул штаны, телогрейку. Посмотрел на часы. Одиннадцать вечера. Спал всего час. Кто, чёрт возьми, может стучать в одиннадцать вечера на кордоне в шестидесяти километрах от ближайшего жилья? Подошёл к двери, положил руку на засов. Снаружи тихо. Я подождал несколько секунд, потом спросил:
— Кто там?
Голос ответил не сразу. Тихий, женский, с трудом различимый.
— Откройте, пожалуйста, я замерзаю.
Я отодвинул засов, распахнул дверь. Холод ворвался внутрь, обжёг лицо. На пороге стояла девушка, лет двадцати восьми, может, тридцати. Туристическая куртка, шапка, из-под которой выбивались светлые волосы. Лицо белое, почти синее. Губы тёмные, запекшиеся. Она держалась за косяк, чтобы не упасть.
— Можно войти? — спросила она. Голос дрожал.
Я отступил в сторону, она переступила порог. Шла с трудом, ноги не слушались. Я закрыл дверь, задвинул засов. Развернулся, она стояла посреди избы, обхватив себя руками. Дрожала крупно, всем телом.
— Садись к печке, — сказал я, показывая на лавку.
Она прошла два шага и села на лавку. Я зажёг лампу, свет залил комнату. Теперь разглядел её лучше. Куртка дорогая, мембранная, но промокшая насквозь. Штаны такие же. Ботинки туристические, хорошие, но не для такого мороза. Рюкзака при ней не было. Лыж тоже.
— Как тебя зовут? — спросил я, подкидывая дрова в печку.
— Аня, — ответила она. Зубы стучали.
— Откуда ты, Аня?
— Я с группой, мы шли, я отстала, заблудилась. — Говорила с трудом, обрывками. — Я пошла следом, но потемнело. Я кричала, никто не ответил.
— Какой маршрут?
— К реке. К Чуне, кажется. Настроя было.
Я нахмурился. К Чуне отсюда километров 90 на север. Туристы туда не ходят, тем более зимой. Да и группы обычно регистрируются в заповеднике, предупреждают. Я бы знал.
— Вы регистрировались? Подавали заявку на маршрут?
Она помолчала, опустила глаза.
— Нет, мы шли сами так. Не думали, что это проблема?
Я промолчал.
— Проблема ещё какая. Без регистрации, без связи, в такую погоду. Идиотизм. Откуда вы вышли?
— Из посёлка, забыла название. Маленький, на берегу. Ключи? Да, кажется, да.
Ключи — это 60 километров отсюда на юго-запад. Если они шли к Чуне, то должны были пройти мимо кордона. Но я их не видел. Хотя след видел. Тот самый, узкая лыжня.
— У тебя были беговые лыжи?
Она кивнула.
— Где они?
— Потеряла. Когда упала, крепление сломалось. Я бросила их.
— А рюкзак?
— Тоже там остался. Я не могла тащить.
Значит, она шла пешком, по снегу, в такой мороз. Километра три, может, четыре. Повезло, что не замёрзла. Повезло, что кордон нашла. Она допила воду, поставила кружку на лавку. Глаза у неё закрывались. Я видел, как она борется со сном, как голова клонится вперёд.
— Ложись, — сказал я. — Спать надо.
— А вы свяжетесь с кем-нибудь? Найдёте остальных?
— Сейчас связи нет, рация не работает. Утром позвоню в центр, организуем поиск.
Она кивнула, легла на лавку, свернулась клубком. Я накрыл её одеялом. Она уснула почти мгновенно.
Проснулся от того, что правая рука онемела. Попытался пошевелить пальцами, не получилось. Открыл глаза, ещё не понимая. В избе был рассвет, серый холодный свет через окно. Я приподнял голову, посмотрел на руку. Наручники. Стальные, стандартные. Одна браслетка на моём запястье, вторая на ножке печки. Сел резко. Рука дёрнулась, цепь звякнула. Посмотрел направо. Девушка сидела за столом, смотрела на меня. Уже не синяя, не дрожащая, спокойная. В руке держала кружку с чаем. Мой свитер сменила на свою куртку, которая успела высохнуть за ночь.
— Что за чёрт? — Я дёрнул рукой снова. — Снимай немедленно!
Она поставила кружку, достала из внутреннего кармана куртки удостоверение, положила на стол развёрнутым. Красная корочка, фотография, печать.
— Крайнова Анна Сергеевна, следователь межрайонного управления Следственного комитета. Извини за методы.
Я молчал, переваривая. Следователь. Не турист, не заблудившаяся девочка. Следователь.
— Какого рожна ты меня приковала?
Она встала, подошла ближе, но не вплотную. Держала дистанцию. Умная.
— Веду дело о браконьерстве. Три медведя убиты за последние два месяца на территории заповедника. Вырезана желчь, остальное бросили гнить. По ориентировке ищем мужчину от 40 до 45 лет, знающего местность, имеющего доступ к территории. Егерь или бывший охотник. И ты подходишь под описание. Живёшь один, знаешь тайгу, возраст подходит. Плюс вчера вёл себя странно.
— Я вёл себя странно? Ты в 11 вечера в дверь стучала, замерзающая.
— Именно. Ты даже не удивился. Впустил, накормил, спать уложил. Будто ждал кого-то.
Я усмехнулся зло.
— Я егерь. Ко мне люди заходят регулярно. Охотники, инспекторы, научники. Кто-то заблудился, кто-то греться. Это работа, а не подозрительное поведение.
Она скрестила руки на груди.
— Расскажи про вчерашний день. Где был, что делал.
— Обход квадрата номер четыре. Западный сектор, 23 километра. Вышел в восемь утра, вернулся в девять вечера. Проверял фотоловушки, маркировал тропы перед зимовкой.
— Свидетели?
— В тайге? Серьёзно?
— Записи в журнале обходов?
— Есть. Веду каждый день.
Она кивнула на стол.
— Покажи.
— Развяжи руку. Покажу.
Крайнова помедлила, потом достала ключ из кармана, подошла, открыла наручник. Я потёр запястье, встал, прошёл к полке, снял журнал. Толстая тетрадь в клеёнке, страниц триста. Открыл на вчерашнем числе, протянул ей. Она взяла, читала молча. Я стоял рядом, смотрел. Записи были подробные. Время выхода, маршрут, координаты ключевых точек, погодные условия, замеченные следы. Всё по инструкции.
— Координаты подтверждаются? — спросила она, не поднимая глаз.
— У меня GPS, могу показать трек.
— Покажи.
Я взял навигатор со стола, включил, нашёл вчерашний маршрут, передал ей. Она изучала минуты две, сверяла с журналом, потом вернула.
— Допустим. Но это не алиби. Убийства происходили в разное время, ты мог уходить ночью, возвращаться к утру.
— Мог, но не уходил.
— Докажи.
— Как я докажу то, чего не делал?
Она села обратно за стол, посмотрела на меня внимательно.
— У тебя есть фотоловушки. Сколько их?
— Двенадцать штук.
— Они фиксируют движение в радиусе кордона?
— Нет, они на тропах зверей, далеко отсюда. Ближайшая в пяти километрах.
Крайнова задумалась, постукивая пальцами по столу. Я налил себе воды из ведра, выпил залпом. Рука всё ещё ныла.
— Когда были убийства? — спросил я.
— Первое, седьмого октября. Второе, двадцать третьего октября. Третье, пятого ноября.
Я прикинул в уме. 7 октября я был на базе, сдавал ежемесячный отчёт. 23 октября помогал ремонтировать мост через ручей на южном участке. Там три человека работало. 5 ноября проводил инспектора из Красноярска по маршруту. Официальная проверка.
— У меня алиби на все три даты, — сказал я. — Седьмого был на центральной базе, в ста километрах отсюда. Двадцать третьего чинил мост с бригадой. Пятого водил инспектора. Есть люди, которые подтвердят.
Крайнова нахмурилась.
— Уверен?
— Абсолютно. Могу дать фамилии, телефоны.
Она встала, прошлась по избе. Остановилась у окна, смотрела на тайгу. Молчала долго. Потом обернулась.
— Если ты чист, почему вчера видел чужой след и не пошёл проверять?
Я не ожидал этого вопроса. Замер.
— Откуда ты знаешь про след?
— Ты сам сказал. Вчера вечером, когда я уже спала. Бормотал во сне. Про лыжню, про север, про то, что надо...
Я прикрыл глаза ладонью. Выдохнул. Во сне про болты.
— Отлично. Просто замечательно.
— Лыжня была, — сказал я. — Видел её вчера на обратном пути. Узкая, туристическая. Шла не к посёлку, а на север, к гаре. Меня это насторожило, потому что сейчас не сезон для туристов. Но я был уставший и решил проверить утром. И не проверил, потому что ты появилась.
Именно. Крайнова подошла к столу, взяла карту района, развернула. Я показал пальцем точку, где видел след. Она изучала карту минуту, потом посмотрела на меня.
— Это в пятнадцати километрах отсюда. Там же нашли последнего медведя. Пятого ноября.
Я не знал этого. Смотрел на карту, на красный крестик, который она поставила карандашом. Действительно, точка совпадала с местом, где я видел лыжню.
— Значит, браконьер там работал недавно. Может, ещё работает?
— Может. А может, это совпадение.
— Я не верю в совпадения, — сказала Крайнова. — Тем более в тайге.
Она сложила карту, посмотрела мне в глаза. Я видел, как она думает, взвешивает, верить мне или нет, отпустить или держать дальше.
— У меня предложение, — сказала она наконец. — Ты проводишь меня к месту, где нашли медведя. Я проверяю твою версию на месте, смотрю, что там сейчас. Если ты чист, я отпускаю тебя и извиняюсь за наручники. Если нет, везу в город для дальнейшего разбирательства.
— То есть я должен помочь тебе найти того, кого ты считаешь мной?
— Примерно так.
— А если я откажусь?
— Тогда я задержу тебя прямо сейчас по подозрению. Повезу в город. Будет проверка, разбирательство, недели две минимум. Даже если ты не виновен, время потеряешь. И кордон останется без присмотра.
Я усмехнулся. Она играла честно, надо признать. Не давила, не угрожала. Просто ставила передо мной выбор. Плохой и очень плохой.
— Сколько времени на сборы?
— Час.
— Идём пешком или на снегоходе?
— На снегоходе. У меня есть. Оставила в километре от кордона.
Конечно. Она подошла скрытно, не хотела, чтобы я услышал мотор. Продумала всё заранее.
— Тогда возьмём мой тоже. Надёжнее, если что-то случится.
Она кивнула. Я пошёл собираться. Достал из сундука тёплые вещи, запасные носки, термос. Проверил рацию. Батарея заряжена, частота настроена на канал связи с базой. Взял нож, топор, аптечку. Крайнова наблюдала за мной молча, стоя у двери.
— Ты всегда так тщательно готовишься? — спросила она.
— Всегда. В тайге ошибки не прощаются.
— Опытный.
— Пятнадцать лет на реках, десять в тайге. Да, опытный.
Я застегнул рюкзак, накинул его на плечи. Взял ружьё со стены, проверил патроны. Крайнова напряглась.
— Зачем оружие?
— Медведи ещё не все залегли. Рысь может напасть, если голодная. Волки редко, но бывают. Это не для тебя, если ты об этом.
Она расслабилась, но не до конца. Я видел, что доверяет мне процентов на 50, не больше. Нормально. Я бы на её месте тоже не доверял. Мы вышли из избы. Мороз ударил в лицо, минус 30, не меньше. Небо чистое, солнце низко над горизонтом. Хорошая погода для выхода.
Я завёл свой снегоход, проверил гусеницу, долил бензин из канистры. Крайнова ушла за своим, вернулась через 10 минут. Её машина была новая, лёгкая, туристическая. Моя — старая рабочая лошадка, но надёжная.
— Едем за мной, — сказал я. — Не отставай. Если потеряешь из виду, стой на месте и жди. Не пытайся искать дорогу сама.
— Понял.
Я сел на снегоход, завёл мотор. Оглянулся на кордон. Печка потухнет через час, изба остынет. Ничего, не в первый раз. Главное — вернуться живым. Развернулся, дал газ. Снегоход рванул вперёд. Крайнова последовала за мной. Тайга поглотила нас через минуту. Только рёв моторов нарушал тишину.
Ехали два часа. Я выбирал путь по старым просекам, где снег лежал ровнее. Крайнова держалась сзади метров на двадцать, не отставала. Пару раз останавливались, давали двигателям остыть. Она не жаловалась на холод, хотя мороз усилился. Место нашли быстро. Я узнал его по вывороту сосны слева от тропы. Здесь год назад ураган прошёл, выворотил несколько деревьев. Снегоходы заглушили, спешились. Крайнова достала из кармана фотографии, сверилась.
— Здесь. Медведя нашли вон там, под тем кедром.
Я посмотрел в указанном направлении. Кедр стоял метрах в пятидесяти. Старый, раскидистый. Пошли туда пешком. Снег был глубокий, проваливались по колено. Следов почти не осталось, замело. Но под кедром снега было меньше, и я увидел тёмное пятно на земле. Кровь. Старая, въевшаяся в хвою. Крайнова присела рядом, разгребла снег руками. Нашла клочок шерсти, подняла, рассмотрела.
— Здесь его разделывали. Вырезали жёлчный пузырь, остальное бросили. Тушу потом волки растащили.
Я обошёл кедр по кругу, смотрел на землю. Что-то мне не давало покоя. Обычно браконьеры работают быстро, грязно. Убили, вырезали, что нужно, ушли. Но здесь было слишком чисто. Даже слишком.
— Они убирали следы, — сказал я. — Смотри, вокруг кедра снег примят равномерно. Кто-то ходил кругами, затаптывал отпечатки.
— Оперативники, когда осматривали место?
— Нет. Оперативники ходят хаотично, фиксируют улики. Это другое. Это зачистка.
Крайнова поднялась, посмотрела на меня с интересом.
— Ты разбираешься в этом?
— Я 25 лет в тайге. Научился читать следы.
Я отошёл дальше, к краю поляны. Там, где кедр отбрасывал тень, снег лежал нетронутый. Присел, разгрёб его рукой. Под снегом обнаружил что-то мягкое, замороженное. Достал, рассмотрел. Кусок мяса размером с кулак, тёмный, с резким запахом.
— Приманка, — сказал я. — Её кладут, чтобы медведь подошёл. Но это не обычное мясо.
Крайнова подошла, понюхала, скривилась.
— Химией пахнет.
— Фенобарбитал, снотворное для животных. Медведь съедает, засыпает, его убивают без шума и возни. Профессиональная работа.
Я завернул кусок в тряпку, сунул в карман. Улика. Потом пошёл дальше вдоль поляны. Снег здесь был плотный, ветер сдувал его, обнажая землю. И я увидел то, что искал. Отпечаток гусеницы. Широкий, с характерным рисунком.
— Крайнова, иди сюда.
Она подошла, посмотрела вниз.
— Снегоход?
— Мотобуксировщик. Гусеница шире, чем у обычного снегохода. Модель старая, рисунок протектора узнаваемый. Это «Бурлак». Таких в районе всего три штуки.
— Откуда знаешь?
— Потому что одна из них стоит на базе заповедника, вторая у лесничего в посёлке. А третья... участковая, не помню фамилию. Но узнать легко.
Крайнова достала телефон, сфотографировала след. Потом посмотрела на меня, и я увидел в её глазах то, чего не было раньше. Доверие. Не полное, но уже настоящее.
— Ты был прав. Ты не тот, кого я ищу.
— Спасибо за доверие, хоть и с опозданием.
Она усмехнулась.
— Извини, работа.
Я кивнул, понимал. Сам бы на её месте не поверил сразу.
Мы ещё час обследовали территорию. Нашли ещё два куска приманки, несколько обрывков верёвки, которые связывали лапы медведя. Всё складывали в пакет. Потом я заметил ещё один след от мотобуксировщика. Свежий. Очень свежий. Присел рядом, потрогал снег пальцем. Рыхлый, сыпучий. Этому следу не больше суток.
— Крайнова.
Она подошла, посмотрела.
— Он здесь был недавно. Вчера вечером или ночью.
Мы переглянулись. Я видел, как она думает, и знал, о чём. Браконьер рядом. Может быть, в нескольких километрах. Может быть, ближе.
— Идём по следу? — спросила она.
— Не сейчас. Темнеет через три часа. Не успеем. Надо ночевать, а потом решать.
— Где ночевать?
— Есть зимовье в восьми километрах отсюда. Старое, но крепкое. Переночуем там, утром продолжим.
Крайнова кивнула. Мы вернулись к снегоходам, завели моторы. Я ещё раз оглянулся на кедр, на тёмное пятно под ним. Потом посмотрел на след мотобуксировщика, уходящий на север. «Кто бы ты ни был, — подумал я, — завтра мы тебя найдём». Зимовье нашли затемно. Старая изба лесника, брошенная лет десять назад. Ну, а стены целые, крыша держится. Я проверил печку, прочистил дымоход, растопил. Крайнова достала из рюкзака сублимированную еду, залила кипятком. Ели молча, греясь у огня. Потом она легла спать на нарах, завернулась в спальник.
Я остался у печки, подбрасывал дрова, смотрел в огонь. Не спалось. В голове крутились мысли о браконьере, о следе, о том, что будет завтра. И ещё одна мысль, старая, которую я не вспоминал лет пятнадцать. Мне было 27, когда я впервые увидел убитого медведя. Тогда я ещё водил баржи по Енисею и его притокам. Работал на старом теплоходе «Механик Калинин». Возили лес, муку, солярку. Обычные рейсы, ничего особенного. В том рейсе мы шли вверх по Подкаменной Тунгуске. Везли продукты в посёлок Байкит. Был август, вода высокая, шли легко.
На третий день пути мы причалили к берегу, чтобы набрать дров для камбуза. Капитан разрешил команде размяться и искупаться. Я пошёл вдоль берега, хотел найти ягоды. Отошёл метров на 200 от баржи, вышел на небольшую поляну и увидел его. Медведь лежал на боку, огромный, бурый. Живот вспорот от горла до паха, внутренности вытащены наружу. Вокруг были следы разделки, кровь на траве, мухи облепили тушу. Я замер, не мог отвести взгляд. Это был первый раз, когда я видел что-то подобное.
Подошёл ближе, запах был невыносимый, но я заставил себя рассмотреть. Лапы целые, шкура не снята. Значит, убили не ради меха. Голова тоже на месте. Я не понимал, зачем убивать медведя и бросать тушу. Тогда я ещё не знал про желчь, про цены на неё, про то, что один пузырь стоит как моя зарплата за полгода. Вернулся на баржу, рассказал капитану. Тот выслушал, сплюнул за борт.
— Браконьеры, — сказал он. — Желчь добывают, китайцам продают, на лекарства идёт. Бизнес такой.
— А медведя жалко?
— Жалко, но что ты сделаешь? Тайга большая, людей мало, ловить некому.
Мы отчалили через час, пошли дальше. Я стоял на корме, смотрел на уходящий берег. Поляна скрылась за поворотом реки, но образ медведя остался в голове. Я думал тогда, что это случайность, единичный случай. Ошибался. Через два года я увидел второго медведя, потом третьего. Потом начал замечать закономерность. Каждый август, каждый сентябрь находили туши в одних и тех же местах. Около рек, где удобно подойти на лодке. Около троп, где медведи ходят на ягодники. Всегда одна и та же картина. Вспоротый живот, вырезанные органы, брошенное тело.
Я начал задавать вопросы. Спрашивал у местных охотников, у егерей, у старожилов в посёлках. Все знали, все молчали. Кто-то боялся, кто-то был в доле. Система работала годами, отлажена, тихо. Убивали десятки медведей каждый сезон, но никого не ловили. В 2003 году речное пароходство ликвидировали. Баржи списали, команды распустили. Я остался без работы, без денег, без понимания, что делать дальше. Полгода пил, перебивался случайными заработками. Потом встретил старого егеря, Петра Ильича. Он предложил мне работу на кордоне. Сказал, что нужен человек, который знает реки и не боится одиночества.
Я согласился. Не ради денег, их там почти не было. Не ради романтики, её тоже не было. Согласился, потому что хотел что-то изменить. Хотел, чтобы медведей убивали меньше. Хотел хотя бы попытаться. Первые годы было трудно. Я не умел ходить по тайге бесшумно, не умел читать следы, не понимал повадок зверей. Учился у Петра Ильича, учился на ошибках, учился у самой тайги. Через пять лет стал настоящим егерем. Ещё через пять стал одним из лучших в округе. Но медведей продолжали убивать. Я находил туши каждый год, фиксировал, отправлял отчёты в управление. Ничего не менялось. Браконьеры были неуловимы, как призраки. Я злился, опускал руки, снова брался за дело. Круг замыкался.
И вот сейчас, сидя у печки в старом зимовье, я думал, что, может быть, этот круг наконец разорвётся. Может быть, Крайнова права, и мы найдём того, кто убивает медведей. Может быть, я смогу закрыть эту историю, которая началась 20 лет назад на берегу Подкаменной Тунгуски. Подбросил в печку последнее полено, посмотрел на спящую Крайнову. Она дышала ровно, спокойно. Доверяла мне настолько, что могла спать рядом без опаски. Это что-то значило. Лёг на нары, закрыл глаза. Завтра будет трудный день. Нужно было выспаться. Последнее, о чём я подумал перед сном, это медведь на той поляне 20 лет назад. Я так и не узнал, кто его убил. Но завтра, может быть, узнаю.
Проснулся от холода. Печка погасла, в избе было темно и морозно. Посмотрел на часы. Шесть утра. Крайнова ещё спала, свернувшись в спальнике. Я поднялся тихо, чтобы не разбудить, накинул куртку и вышел наружу. Мороз ударил в лицо. Градусов тридцать пять, не меньше. Небо посветлело на востоке, но солнце ещё не взошло. Я пошёл к снегоходам, хотел проверить технику перед выходом. Подошёл к своему «Тайге», присел рядом. Всё выглядело нормально.
Потом перешёл к снегоходу Крайновой. И сразу понял, что что-то не так. Крышка моторного отсека была приоткрыта. Я её закрывал вчера, точно помнил. Открыл полностью, заглянул внутрь. Трос стартера обрезан. Ровный срез, сделанный ножом. Не оборвался, не перетёрся. Именно обрезан. Сердце забилось быстрее. Я огляделся вокруг, всматриваясь в полумрак между деревьями. Тихо. Только ветер шумел в вершинах сосен. Вернулся к своему снегоходу, проверил ещё раз. Трос цел, всё на месте. Значит, хотели обездвижить только один снегоход. Хотели замедлить нас, но не остановить совсем.
Я вернулся в зимовье. Крайнова уже проснулась, сидела на нарах, натягивала ботинки.
— Что-то случилось? — спросила она, глядя на моё лицо.
— Кто-то был здесь ночью. Обрезал трос стартера на твоём снегоходе.
Она застыла с ботинком в руках.
— Уверен? Иди посмотри сама.
Мы вышли вместе. Крайнова осмотрела снегоход, потрогала обрезанный трос пальцами. Потом обошла технику по кругу, присела, разглядывая снег вокруг.
— Следов нет, — сказала она. — Метель ночью была, замело. Когда это могли сделать?
— Не знаю. Я спал крепко, ничего не слышал. Наверное, под утро, часа в четыре или пять.
Крайнова выпрямилась, посмотрела в сторону леса. Её лицо было напряжённым, но спокойным. Профессионал.
— Нас засекли, — сказала она. — Браконьер знает, что мы идём по следу.
— Похоже на то.
— Почему не убил? Мог подойти ночью, мог сделать что угодно. Мы спали, дверь не заперта.
Я задумался. Действительно, почему? Если браконьер хотел нас остановить, у него была возможность. Но он выбрал саботаж, а не нападение.
— Может, не один? — сказал я. — Может, кто-то ещё рядом, кого мы не видим? Или просто не готов убивать людей? Медведей да, людей нет. Или хочет, чтобы мы ушли сами, испугались и вернулись? Тогда плохо нас знает.
Крайнова усмехнулась.
— Трос можно заменить?
— Можно. У меня запасной есть, в ремкомплекте. Минут двадцать работы.
— Тогда чини, а я пока попробую связаться с посёлком.
Она достала рацию, отошла к краю поляны. Я вернулся к снегоходу, открыл ящик с инструментами. Запасной трос лежал на дне, свёрнутый кольцом. Начал менять. Руки мёрзли, пальцы плохо слушались, но работа была знакомая, делал её много раз. Крайнова стояла у леса, держала рацию у уха. Я слышал обрывки её слов.
— Координаты?.. Да, понял... Пришлите...
Связь была плохая, треск помех перебивал голос. Потом она замолчала, покрутила настройки и попыталась снова. Ничего. Убрала рацию в карман, вернулась ко мне.
— Не работает?
— Работает, но связь рвётся. Успела передать координаты, попросила помощь. Не знаю, дошло ли.
— Дошло. Просто ответить не могут, рельеф мешает.
— Сколько ждать подкрепления?
— Если выехали сейчас, часов восемь, если позже — больше. Зависит от погоды и проходимости.
— Восемь часов, — повторила она задумчиво. — Многовато