Ступеньки в родном подъезде казались Свете бесконечными. Она поднималась на свой этаж, волоча за собой спортивную сумку, которая теперь казалась набитой камнями. В груди сидела тупая, ноющая боль. Ей было невыносимо стыдно. Липкий, обволакивающий стыд сковывал каждое движение. Там, на улице, под промозглым октябрьским ветром, её сказочный замок рухнул окончательно. Родной отец, весёлый Витька с импортными жвачками, выкинул её как надоевшего котенка. И теперь ей предстояло вернуться туда, откуда она так гордо сбежала.
Вы читаете продолжение первой части.
Света остановилась перед дверью, оббитой коричневым дерматином. Руки дрожали. Она живо представляла, как сейчас повернется ключ в замке, как в коридоре загорится резкий свет. Как выйдет высокий, сутулый Николай, скрестит руки на груди и его тяжёлый взгляд исподлобья придавит её к полу. Он обязательно скажет что-то злое. Наверняка усмехнется: «Что, не нужна оказалась своему папаше? Я так и знал». А может, и вовсе не пустит на порог. Имеет полное право.
Она тихо, стараясь не звенеть, вставила свой ключ в замочную скважину. Два оборота. Щелчок.
Дверь поддалась. Света шагнула в прихожую, ожидая окрика, но в квартире стояла вязкая, пугающая тишина. Свет не горел. Только из приоткрытой двери кухни падала на линолеум тусклая желтая полоса.
А еще в нос тут же ударил резкий, сбивающий с ног запах. Вся квартира насквозь пропахла густым ароматом валерьянки, к которому густо примешивался тяжелый, аптечный запах камфоры. Так пахло в квартирах у глубоких стариков, но никак не у них дома. Этот лекарственный дух буквально висел в воздухе, оседая на обоях и вешалках с верхней одеждой.
Света затаила дыхание, не решаясь даже снять куртку. И тут она услышала голос.
Где-то в конце темного коридора, там, где на деревянной тумбочке стоял тяжелый дисковый телефон, кто-то тихо плакал. Света сделала осторожный шаг вперед, сливаясь с тенью. Это была мама. Нина сидела на низком пуфике, сгорбившись, накинув на плечи старую пуховую шаль. Она судорожно сжимала в руках громоздкую черную трубку телефона, а длинный витой провод дрожал от её рыданий.
– Да, Люба, да... – шептала мать в трубку, захлебываясь слезами. – Я не знаю, как дальше быть... Не знаю, где силы брать.
Света замерла, боясь пошевелиться. Что-то страшное, непоправимое было в этом сдавленном материнском шепоте.
– Врач сказал, счет идет на месяцы... – Нина всхлипнула так громко, что Света вздрогнула. – У него тяжелый, неизлечимый недуг, Любочка. Ничего уже нельзя сделать. Николай угасает... Буквально на глазах тает, как свечка.
У Светы подкосились ноги. Она прислонилась спиной к холодным обоям, чувствуя, как кровь отливает от лица. В голове зашумело. Николай? Угасает? Тот самый железный Николай, который заставлял её драить посуду и проверял дневник?
А мать на другом конце провода продолжала свой страшный, надрывный монолог, и каждое её слово падало в тишину коридора как тяжелый камень.
– Он скрывал от нас, Люба. Все эти месяцы боли терпел, чтобы мы не пугались. А сейчас... сейчас он поэтому со Светкой так строг. Я ему говорю: Коля, ну зачем ты на девочку давишь? А он плачет, Люба. Железный мужик, а плачет. Говорит: «Я скоро уйду, Нина. Кто вас, баб, защитит в этом мире? Витька её выкинет, я знаю его породу. Поиграется и выкинет. Мне нужно успеть... Нужно успеть научить её готовить, стирать, постоять за себя, чтобы она не пропала в этой жизни, когда меня не станет».
По щекам Светы потекли горячие слезы. Она зажала рот ладонями, чтобы не завыть в голос. Вся её былая ненависть, вся глупая подростковая обида сейчас рассыпались в прах.
– Он ночами не спит, – мать продолжала говорить, вытирая лицо краем шали. – Ему больно, а он сидит на кухне под лампой. Тетрадку ей пишет. Обычную общую тетрадку. Расписывает всё до мелочей — как счета оплачивать, как готовить, чтобы с голоду не помереть, как кран чинить... Говорит: «Светка колючая, но она хорошая. Жаль, не успею я её замуж выдать».
Света больше не могла слушать. Оцепенение спало, уступив место животному, невыносимому чувству вины. Вся «жестокость» отчима, вся его муштра, каждое его строгое слово вдруг обрели кристально ясный смысл. Он не был тираном. Он был умирающим человеком, который тратил свои последние, стремительно тающие силы не на жалость к себе, а на то, чтобы подготовить чужого, ненавидящего его ребенка к суровой и безжалостной жизни. Потому что любил её. Любил как родную дочь.
Сумка с глухим стуком упала на пол. Нина вздрогнула у телефона, оборачиваясь, но Света уже не пряталась. Не снимая грязных ботинок, она бросилась на кухню.
На столе, покрытом прожженной клеенкой, горела настольная лампа. А под ней, рядом с пузырьком валерьянки и тюбиком камфорной мази, лежала та самая толстая общая тетрадь. Света дрожащими руками притянула её к себе.
На обложке синей ручкой, до боли знакомым аккуратным почерком Николая было выведено: «Светочке. Для жизни».
Она открыла первую страницу. Слезы застилали глаза, размывая строчки.
«Картошку жарь на медленном огне, не торопись, а то сгорит, как в тот раз. Если кран на кухне потечет, не пугайся. Перекрой вентиль под раковиной, он красный. За свет плати до десятого числа, иначе штраф будет, а деньги вам с матерью беречь надо. Не доверяй тем, кто много и красиво обещает. Смотри на дела».
Делать было нечего. Света захлопнула тетрадь и кинулась вон из кухни. Коридор пролетел перед глазами серым пятном. Она вбежала в родительскую спальню.
Там было полутемно. Пахло лекарствами так густо, что перехватывало дыхание. Николай лежал на широкой кровати поверх одеяла. Света замерла на пороге, пораженная тем, как сильно он изменился за эту неделю. От высокого, крепкого мужчины осталась лишь тень. Лицо осунулось, обтянулось бледной, почти прозрачной кожей, под глазами залегли глубокие черные тени. Он дышал тяжело, с хрипом.
Услышав шаги, он медленно повернул голову. В его потухших глазах не было ни злости, ни торжества. Только бесконечная усталость и тревога.
– Света... – прохрипел он едва слышно. – Вернулась...
У Светы подкосились ноги. Она рухнула перед его кроватью на колени, не чувствуя удара. Водопад слез, копившийся все эти дни, прорвался наружу. Она схватила его руки — сухие, горячие, исхудавшие — и принялась покрывать их поцелуями, заливаясь слезами.
– Папочка! – закричала она с таким надрывом, что в дверях охнула прибежавшая Нина. – Папочка, родненький, прости меня, пожалуйста! Прости меня, дуру малолетнюю!
Она прижималась мокрым лицом к его горячим ладоням, плечи её судорожно тряслись.
– Папочка, только не уходи! Я умоляю тебя, не уходи! – рыдала Света, не в силах остановиться. – Я сама всё помою! Я сковородки эти каждый день чистить буду! Я все твои инструкции выучу, квитанции оплачу! Только живи, пожалуйста! Я так тебя люблю, папочка!
В комнате повисла тяжелая, звенящая тишина, прерываемая лишь надрывными всхлипами девчонки. Николай лежал неподвижно. А затем Света почувствовала, как его слабая, дрожащая рука опустилась ей на голову.
Он с трудом перебирал её коротко остриженные волосы. Света подняла залитое слезами лицо и увидела, что по бледным щекам Николая тоже катятся слезы. Он смотрел на неё с такой безграничной нежностью, какой она никогда в жизни не видела. Он слабо, с большим трудом улыбнулся краешками сухих губ.
– Ну полно, полно... – прошептал он, и голос его сорвался. – Ничего страшного. До свадьбы заживет. Не плачь... доченька.
Это было в первый раз. Впервые за все эти годы он назвал её доченькой. И от этого простого слова в груди Светы разлилась такая светлая, пронзительная грусть, что дышать стало легче. Она поняла, что больше никогда не будет одна, даже если его не станет. Его любовь, спрятанная за суровым фасадом, навсегда останется с ней.
С того дня прошло много лет. Жизнь, как и предвидел Николай, оказалась сложной и порой безжалостной штукой. Но Света выстояла. Она выросла сильной, независимой и самостоятельной женщиной. Она научилась чинить краны, идеально жарить картошку и никогда не задерживать счета за свет.
Родного отца Виктора она вычеркнула из своей памяти и жизни навсегда. Больше они не виделись, да и желания такого у Светы никогда не возникало. Что тут скажешь, кровь не всегда делает людей родными.
А в ящике её письменного стола, среди самых важных документов, до сих пор бережно хранится старая, потрепанная общая тетрадь в клетку. Страницы её пожелтели от времени, а синие чернила кое-где расплылись от слез, которые падали на них в далеком восемьдесят пятом году. Но для Светы нет в мире вещи дороже. Потому что в каждой букве, выведенной аккуратным почерком Николая, живет душа её настоящего отца.
Конец
Мои дорогие читатели… 💔 Как часто мы судим о людях по красивой обертке! Родной отец приносил лишь конфеты и пустые обещания, а чужой мужчина отдал последние дни своей жизни, чтобы сделать из колючего подростка человека. Настоящий отец — не тот, кто подарил жизнь, а тот, кто научил жить. А вы согласны с этим? Были ли в вашей жизни отчимы, которые заменили вам родных отцов? Или, наоборот, строгие родители, чью правоту вы поняли только с годами? Обязательно поделитесь своими историями в комментариях. Ставьте лайк в память о таких Настоящих Мужчинах, и подписывайтесь на канал!