Полина нашла объявление случайно. Листала ленту перед сном, уже почти уронив телефон на лицо, и зацепилась взглядом за цифру. Дом в деревне Сосновка, сто сорок километров от города. Цена такая, будто продавали не дом, а сарай с протекающей крышей.
Она позвонила утром. Риелтор ответил на втором гудке, словно ждал.
– Дом крепкий, – сказал он быстро. – Брёвна хорошие, фундамент не плывёт. Участок двенадцать соток. Колодец свой.
– А почему так дёшево?
Пауза. Короткая, но заметная.
– Хозяйка умерла. Наследники в Новосибирске, им не нужен. Хотят закрыть вопрос.
– И давно продаётся?
– Полтора года.
Полина положила трубку и открыла карту. Сосновка стояла на краю леса, у реки. Дорога до неё шла через районный центр, потом десять километров грунтовки. Она посмотрела на спутниковый снимок: крыши, огороды, просвет воды. Деревня маленькая, домов тридцать, может меньше.
Полтора года. Никто не взял.
Она перечитала объявление. Фотографии были блёклые, зимние: дом под снегом, крыльцо с козырьком, окна с наличниками. Внутри печь, две комнаты, кухня. На одном снимке виднелся угол стола, накрытого клеёнкой. Чашка на блюдце. Будто хозяйка вышла и сейчас вернётся.
Полине было сорок два. Развод она пережила три года назад, квартиру разменяли, дочь уехала учиться в Петербург. Осталась однушка на окраине, работа в архиве и ощущение, что жизнь не то чтобы остановилась, но потеряла направление. Как стрелка компаса, которая крутится и не может найти север.
Дом она купила через две недели. Приехала один раз посмотреть, подписала бумаги в МФЦ районного центра и получила ключи.
Риелтор отдал связку и сказал:
– Соседи там… своеобразные. Но вы не переживайте.
– В каком смысле своеобразные?
– В деревенском, – он улыбнулся. – Всё будут знать про вас раньше, чем вы сами.
Полина усмехнулась. Она выросла в похожей деревне, только южнее, в Тульской области. Бабушка умерла, когда ей было четырнадцать, дом продали. С тех пор каждое лето она скучала по запаху нагретых досок и по звуку, с которым колодезное ведро ударяется о воду.
В Сосновку она переехала первого мая.
Дорога после районного центра оказалась хуже, чем на карте. Машина подпрыгивала на колеях, багажник гремел коробками. Полина сжимала руль и думала, что зимой здесь, наверное, вообще не проехать.
Деревня появилась за поворотом. Сначала забор, потом крыша, потом ещё одна. Берёзы вдоль дороги уже выбросили мелкий лист, и всё выглядело нежно-зелёным, полупрозрачным. Пахло землёй и чем-то сладким. Черёмуха.
Дом стоял на краю, третий от конца улицы. Она узнала его по наличникам. Вблизи он выглядел лучше, чем на фотографиях. Брёвна потемнели, но не гнилые. Крыльцо чуть просело с правой стороны. Калитка заскрипела так, словно её не открывали долго.
Полина вошла, поставила сумку на пол и огляделась.
Внутри было прохладно и тихо. Пол деревянный, крашеный, местами стёртый до белизны. Печь стояла в центре, большая, с трещиной в изразце. Клеёнка на столе та же, что на фотографии. А чашки не было.
Она провела пальцем по подоконнику. Пыль легла ровным слоем, как будто её никто не трогал целый год. На окне висела тюлевая занавеска, пожелтевшая снизу.
Полина открыла окно, и в дом хлынул майский воздух. Стало легче.
Первый день она разбирала вещи и отмывала кухню. Вода в колодце оказалась чистая, ледяная. Плита газовая, баллон нужно было менять, но старый ещё работал. Она вскипятила чайник, заварила чай в кружке, которую привезла с собой, и села на крыльцо.
Сосед через дорогу смотрел на неё из-за забора. Мужчина лет шестидесяти, в кепке и телогрейке. Не здоровался. Просто стоял и смотрел.
Полина помахала. Он кивнул и ушёл в дом.
Второй день прошёл в работе. Она вымыла полы, протёрла стёкла, вынесла на улицу половики и выбила их палкой. Пыль поднималась облаком. Из щели под крыльцом выскочила кошка, серая, с рваным ухом, и метнулась к забору.
В сарае нашлись инструменты: топор, лопата, две тяпки и садовые ножницы, проржавевшие до рыжего цвета. На полке стояла банка с гвоздями. Полина взяла ножницы и обрезала кусты смородины, которые почти задушили дорожку к колодцу.
К вечеру болела спина, но ощущение было хорошее. Она затопила печь, потому что к ночи становилось холодно. Дрова нашлись в поленнице за домом, сухие, старые. Огонь схватился быстро. Печь загудела, и дом ожил. Запахло теплом, дымом и чем-то ещё, чему она не могла найти название. Не бабушкин дом, но похоже.
Перед сном она вышла на крыльцо. Деревня стояла тёмная, ни одного фонаря на улице. Только в трёх домах горели окна. Звёзды висели низко, как на открытке.
Где-то далеко лаяла собака. Потом перестала.
Полина легла на кровать, которую привезла с собой, и уснула мгновенно. Так крепко, как не спала уже несколько лет.
На третий день, ближе к полудню, в дверь постучали.
Полина как раз разбирала коробку с книгами. Она встала, вытерла руки о джинсы и открыла.
На крыльце стояла женщина. Невысокая, полная, лет семидесяти с лишним. Седые волосы собраны в пучок, на плечах вязаная кофта поверх платья. Лицо круглое, загорелое даже для мая. Глаза светлые, внимательные.
Женщина посмотрела на Полину. Долго. Потом сказала:
– Наконец-то ты приехала.
Полина моргнула.
– Здравствуйте. Мы знакомы?
– Нет, – женщина покачала головой. – Но я тебя ждала.
Она сказала это просто, без улыбки, без странности в голосе. Как будто говорила очевидное.
Полина отступила на шаг.
– Проходите. Чай будете?
Женщина вошла, сняла галоши у порога и сразу прошла к столу. Села на табуретку слева от окна. Не на ту, что стояла ближе, а именно на ту, слева. Будто знала, куда.
– Меня зовут Нина Васильевна, – сказала она. – Я через два дома живу, наискосок. Зелёная крыша.
Полина поставила чайник.
– Полина. Я купила дом.
– Знаю, – кивнула Нина Васильевна. – Все знают. Здесь быстро.
Она оглядела кухню. Медленно, без спешки. Задержала взгляд на печи, на подоконнике, на тюлевой занавеске.
– Ты её не сняла, – сказала негромко.
– Занавеску? Нет. Не успела пока.
– Не снимай.
Полина обернулась. Нина Васильевна смотрела на тюль, и лицо у неё стало другим. Мягче. Или старше.
– Это Тамарина, – сказала она. – Тамара Сергеевна здесь жила. Тридцать один год. Одна, после мужа.
– Бывшая хозяйка?
– Да.
Чайник зашумел. Полина достала вторую кружку.
– Вы дружили?
Нина Васильевна не ответила сразу. Она сложила руки на столе, одна на другую, и посмотрела в окно. Там качались ветки яблони, ещё голые, только с почками.
– Дружили, – сказала она наконец. – Если это так называется. Тридцать лет рядом. Каждый день. Зимой я к ней, летом она ко мне. Я её нашла, когда она упала.
Полина поставила кружку перед ней. Нина Васильевна обхватила её двумя руками, хотя чай был горячий.
– Она болела?
– Сердце. Давно знала. Не хотела в больницу. Говорила: если помирать, то дома, а не в коридоре на каталке.
Полина села напротив.
– Вы сказали, что ждали меня. Почему?
Нина Васильевна отпила чай. Поставила кружку. Вытерла губы тыльной стороной ладони.
– Потому что дом пустой стоять не может. Он портится. Я за ним следила, как могла. Крышу проверяла осенью, воду из подвала откачивала по весне. Но одна я не справляюсь. Мне семьдесят четыре.
– Вы за ним ухаживали? Полтора года?
– А кто ещё? Наследники ни разу не приехали. Я звонила им, просила хотя бы трубу на крыше залатать. Они сказали: продастся – тогда покупатель пусть и латает.
Полина посмотрела на потолок. Угол у двери был темнее, чем остальной. Может, подтекало.
– Три человека приезжали смотреть за это время, – продолжила Нина Васильевна. – Первый покрутил носом и уехал. Второй торговался так, что стыдно слушать. Третий спросил, есть ли тут интернет, узнал, что нет, и сел в машину.
– Интернет здесь правда нет?
– Мобильный ловит на горке. За огородом поднимешься, там две палочки бывает. Иногда три.
Полина невольно улыбнулась.
– А ты не спросила про интернет, – заметила Нина Васильевна. – И не торговалась.
– Нет.
– Вот поэтому я тебя и ждала.
Она допила чай и встала.
– Я пойду. Ты разбирайся. Вечером приду, принесу рассаду. Тамара всегда помидоры сажала у южной стены. Земля там хорошая, она её годами кормила.
– Нина Васильевна.
– Что?
– Спасибо, что следили за домом.
Старая женщина надела галоши, выпрямилась и посмотрела на Полину. Потом положила ладонь на дверной косяк. Коротко, как кладут руку на плечо знакомому человеку.
– Это не тебе, – сказала она. – Это ей.
И ушла.
Вечером Нина Васильевна пришла с рассадой в деревянном ящике. Помидорные кустики стояли ровными рядами, каждый в своей ячейке из обрезанного пакета молока.
– Сорт старый, – сказала она. – Тамара семена хранила. Я после неё забрала.
Они посадили вместе. Земля у южной стены была рыхлая, тёмная, не такая, как на остальном участке. Полина копала, Нина Васильевна опускала рассаду в лунки и приминала землю руками. Руки у неё были корявые, широкие, с тёмными ногтями.
– Тамара рассаду в апреле начинала, – говорила она, не поднимая головы. – На подоконнике. Ящики стояли в ряд, она их поворачивала каждый день, чтобы к свету тянулись ровно.
Полина слушала.
– А огурцы не признавала. Говорила: огурец – овощ ленивый, растёт сам, неинтересно. Ей нравилось возиться.
– Она одна жила тридцать один год?
– Муж умер в девяносто втором. Сын в городе, приезжал раз в год, на день рождения. Потом и его не стало. Авария, десять лет назад. После этого Тамара замолчала.
– Совсем?
– Не совсем. Со мной разговаривала. С магазинщицей в райцентре. С кошкой. Но внутри замолчала. Я видела.
Нина Васильевна воткнула последний куст и выпрямилась. Прижала руку к пояснице.
– Она завещания не оставила. Наследники – племянники мужа. Они этот дом продали как ненужный чемодан.
Полина полила рассаду из ведра. Вода уходила в землю быстро.
– Знаешь, что она мне сказала за неделю до смерти?
– Что?
– Сказала: дом не мне принадлежит, а я ему. Я тогда подумала, что это она от лекарств. А теперь не уверена.
Они стояли у грядки. Солнце садилось за лесом, и тени от яблонь легли длинными полосами через весь участок. Кошка с рваным ухом сидела на заборе и смотрела на них.
На следующее утро Полина проснулась от стука. Не в дверь, а где-то снаружи, ритмичный и негромкий. Она вышла на крыльцо.
Сосед в кепке стоял у её забора и прибивал штакетину. Увидел Полину, остановился.
– Шаталась, – сказал он. – Я поправил.
– Спасибо. Вас как зовут?
– Григорий Петрович. Можно Петрович.
Он забил последний гвоздь и убрал молоток за пояс.
– Нина сказала, ты из города.
– Да.
– Надолго?
Полина посмотрела на дом. На крыльцо, на окна, на яблони. На грядку с вчерашней рассадой.
– Не знаю пока.
Петрович кивнул. Он был из тех людей, которые принимают ответ «не знаю» без уточнений.
– Крыша у тебя справа подтекает, – сказал он. – Если хочешь, покажу, где именно. Лестница у меня есть.
– Хочу.
Он ушёл за лестницей. Полина стояла на крыльце и смотрела ему вслед. Потом перевела взгляд на дорогу. Пустая, тихая. Трава по обочинам уже высокая, майская. Где-то за деревней кукушка считала чьи-то годы.
Она вспомнила, как в детстве бабушка говорила: когда кукушка начинает, нужно загадать и считать. Сколько раз прокукует, столько лет и будет.
Полина не загадала. Просто слушала.
Крышу они осмотрели вместе. Петрович поднялся по лестнице, постучал по шиферу, показал трещину. Полина стояла внизу и придерживала лестницу.
– Лист менять надо, – сказал он сверху. – У меня есть запасной. С того года остался, когда свою перекрывал.
– Я заплачу.
– Не надо. Лист один, он мне без дела. Лучше потом пирог испеки, Нина скажет какой.
Он спустился, отряхнул руки.
– Тамара Сергеевна мне тоже пироги носила. С капустой. Каждую пятницу.
– Каждую?
– Двадцать лет подряд. Я один живу, жена в городе, с дочкой. Не развелись, просто так получилось. Она там, я тут. Тамара знала и не спрашивала. Просто пирог по пятницам.
Он надел кепку, которую снимал, пока лез на крышу.
– Когда она умерла, я по пятницам не знал, куда деваться. Целый год.
Полина промолчала. Что тут скажешь.
Петрович пошёл к своему дому. Остановился у калитки.
– А ты не думай, что мы тут странные. Мы просто привыкли, что в этом доме кто-то живёт. Когда он пустой, будто зуб вырвали. Вроде не болит уже, а языком всё время трогаешь.
К концу первой недели Полина знала деревню.
Домов жилых оказалось одиннадцать. Остальные пустые, заколоченные или без крыш. Зимой оставались четверо: Нина Васильевна, Петрович, тётя Люба с параличом и её сиделка, приезжавшая из райцентра. Остальные дачники, но не московские, а из областного города, пенсионеры в основном.
Магазина в деревне не было. Автолавка приезжала по средам. Нина Васильевна ходила в райцентр за серьёзными покупками, десять километров пешком или на попутке, если повезёт.
– Раньше Тамара ездила на велосипеде, – рассказала Нина Васильевна. – У неё «Аист» был, ещё советский. Стоит в сарае.
Полина нашла его. «Аист» стоял у стены, прислонённый к полке. Шины сдутые, цепь ржавая, но рама целая. На руле висел полиэтиленовый пакет, перевязанный бечёвкой. Внутри лежала тряпка для сиденья.
Полина потрогала руль и отдёрнула руку. Не от страха. От чего-то другого. Чувства, что она трогает чужую жизнь.
На второй неделе она начала разбирать вещи Тамары Сергеевны.
Наследники не забрали ничего. Ни посуду, ни бельё, ни фотографии. Всё осталось, как было. Полина спросила у риелтора: можно ли выбросить? Он ответил: дом продан со всем содержимым, делайте что хотите.
Она не стала выбрасывать. Начала сортировать.
В шкафу висели платья. Четыре, аккуратно, на деревянных плечиках. Одно нарядное, тёмно-синее, с белым воротничком. Остальные простые, хлопковые, в мелкий цветок. На полке стопка полотенец, сложенных так ровно, что казалось, их складывали по линейке.
В нижнем ящике комода лежали фотографии. Не в альбоме, а россыпью, в картонной коробке из-под обуви. Полина села на пол и начала перебирать.
Молодая женщина у реки. Тот же дом, но свежевыкрашенный. Мужчина в рубашке стоит у калитки. Мальчик на велосипеде. Тот самый «Аист». Зима, снег по пояс, кто-то чистит дорожку к крыльцу. Лето, стол во дворе, накрытый к обеду, тарелки, хлеб, графин.
На одной фотографии Тамара Сергеевна сидела на крыльце. Ей лет пятьдесят, может чуть больше. Рядом кошка. Серая.
Полина перевернула фотографию. На обороте карандашом, мелким почерком: «Третий май. Черёмуха зацвела».
Третий май.
Полина посмотрела в окно. Черёмуха у забора стояла белая, в полном цвету. Запах долетал даже через закрытое окно.
Она отложила фотографию и взяла следующую. Тамара Сергеевна и Нина Васильевна. Обе моложе, обе смеются. Стоят у колодца, Нина держит ведро, Тамара запрокинула голову. Сзади яблони в цвету.
На обороте ничего.
Вечером Полина пришла к Нине Васильевне.
Дом с зелёной крышей стоял крепко, но косо, как будто врос в землю с одного бока больше, чем с другого. Крыльцо низкое, с навесом из поликарбоната. На подоконнике герань.
Нина Васильевна открыла сразу.
– Заходи. Суп есть.
Они сели на кухне. Кухня маленькая, тесная, с газовой плитой и холодильником, который гудел как трактор. На стене календарь за прошлый год, на странице декабрь.
Полина положила на стол коробку с фотографиями.
Нина Васильевна посмотрела на коробку. Потом на Полину.
– Нашла.
– В комоде. Нижний ящик.
– Знаю. Она их туда убрала, когда Юра погиб. Сын. До этого на стене висели, в рамках. Потом сняла и убрала. Все сразу.
Нина Васильевна открыла коробку и достала фотографию, где они вдвоём у колодца. Держала её двумя пальцами за край, осторожно.
– Это восемьдесят девятый, – сказала она. – Или девяностый. Мы тогда колодец чистили. Мужики отказались, мы сами полезли. Тамара на верёвке спускалась, я держала.
– Вы на верёвке?
– Она. Маленькая, лёгкая была. Сказала: я помещусь. И полезла. Мне оставалось только не отпускать.
Она положила фотографию обратно.
– Ты зачем их принесла?
– Не знаю. Решила, что вам нужнее.
Нина Васильевна закрыла коробку. Погладила крышку ладонью.
– Нет, – сказала она. – Пусть в доме лежат. Там и место.
Полина не стала спорить. Забрала коробку.
У двери Нина Васильевна её остановила.
– Полина.
– Да?
– В кладовке, за печкой, есть дверца. Маленькая, у самого пола. Там Тамара хранила варенье. Может, ещё стоит.
– Варенье?
– Крыжовенное. Она его делала каждый август. Говорила, что крыжовник из этого сада особенный, ни у кого такого нет.
Полина вернулась домой и нашла дверцу. Маленькая, деревянная, покрашенная той же краской, что и пол. Она открылась с трудом, разбухла от влаги.
За ней ниша. Полка, на полке четыре банки. Стеклянные, литровые, с жестяными крышками. Внутри тёмно-зелёное, густое. На каждой банке бумажка, приклеенная скотчем. На бумажке год.
2019. 2020. 2021. 2022.
Четыре последних лета Тамары Сергеевны. Четыре банки варенья, которое никто не открывал.
Полина вытащила банку с надписью «2022» и поставила на стол. Крышка поддалась не сразу. Внутри пахло кислым, тёплым, тёмно-ягодным.
Она попробовала. Варенье было густое, с целыми ягодами. Крыжовник лопался на языке.
Полина сидела за столом Тамары Сергеевны, ела варенье Тамары Сергеевны ложкой, которую нашла в ящике стола, и смотрела на занавеску, которую ей велели не снимать.
За окном темнело. Черёмуха пахла сильнее к ночи.
К концу второй недели Полина починила крышу вместе с Петровичем, выкосила участок одолженной у него же косой, посадила лук, укроп и три куста кабачков. Рассада помидоров принялась. Кошка с рваным ухом стала приходить каждый вечер и сидеть на крыльце, не заходя внутрь.
Полина купила ей корм в автолавке. Кошка ела и уходила.
– Это Тамарина кошка, – сказала Нина Васильевна. – Мурка. Оригинально, да. Тамара не любила выдумывать. После хозяйки ушла и жила в сарае у Петровича. Теперь к тебе ходит.
– Она не заходит внутрь.
– Даст время.
Полина стала замечать, как деревня устроена. Не из домов, а из привычек. Петрович вставал в пять и шёл к колодцу. Нина Васильевна выходила к семи, кормила кур. Тётю Любу сиделка выкатывала в коляске к десяти, если не было дождя, и ставила у забора, лицом к дороге. Тётя Люба сидела молча и смотрела.
Полина здоровалась с ней каждый раз. Тётя Люба не отвечала, но поворачивала голову.
В конце мая Полина нашла тетрадь.
Она разбирала второй шкаф, в дальней комнате. Там лежало бельё и две стопки газет. Между газетами тетрадь. Обычная, школьная, в клетку. На обложке ничего.
Внутри записи. Мелкий, аккуратный почерк. Даты.
«14 марта. Снег сошёл рано, у забора уже земля. Нина принесла семена. Петрович опять чинил мне калитку, хотя я не просила. Наверное, ему нужен повод зайти.»
«2 апреля. Звонила племяннику Юры. Спросила, как у них. Он сказал, нормально. Больше ничего не сказал. Я положила трубку и сидела минут десять, не знаю зачем.»
«18 мая. Черёмуха. Каждый год одно и то же, и каждый год не могу надышаться. Мурка родила котят в сарае, трое. Один серый, два рыжих.»
«7 июня. Приезжал человек смотреть дом Семёновых. Тот, что через три двора. Походил, посмотрел, уехал. Не купит. Я это по глазам вижу, когда человек смотрит и уже считает, сколько отсюда ехать.»
Полина читала и не могла остановиться.
«23 августа. Варила крыжовенное. Банок получилось четыре. Куда мне столько, не знаю. Но крыжовник не выбрасывать же.»
«10 сентября. Нина болела две недели. Я к ней ходила каждый день. Она ругалась, что я не берегу себя. Я говорила, что мне некого беречь, кроме неё. Она замолчала и отвернулась. Обиделась, наверное. Или нет.»
«1 ноября. Первый снег. Петрович принёс дров. Я ему пирог. Обмен, как обычно. Ему нравится с капустой, но он никогда не скажет, если я сделаю с картошкой. Просто съест и кивнёт.»
Полина дочитала до последней записи.
«12 января. Сердце опять. Нина говорит, нужно ехать в больницу. Не поеду. Не потому что боюсь. Потому что дом пустой останется. Кто за ним смотреть будет? Нина одна не справится, ей самой семьдесят два. А Петровичу дай бог свой дом держать.
Я вот что думаю. Дом не умирает вместе с хозяином. Он ждёт. Стены стоят, печь стоит, колодец стоит. Ждёт, пока кто-нибудь придёт и затопит печь. И тогда он снова живой.
Мне бы только дожить до черёмухи.»
Полина закрыла тетрадь.
За окном стемнело. На кухне горела лампа. Печь ещё хранила тепло от утренней топки.
Она встала, подошла к окну и тронула тюлевую занавеску. Ткань была тонкая, почти невесомая. Полина подумала, что Тамара Сергеевна, наверное, тоже стояла здесь вечерами и смотрела на темнеющий сад.
Не дожила до черёмухи. Январь.
Но черёмуха всё равно зацвела.
На следующий день Полина пошла к Нине Васильевне.
Шла по дороге медленно. Утро было тёплое, тихое. Роса ещё держалась на траве. Петрович стоял у своего забора и точил косу. Увидел Полину, кивнул.
– Петрович.
– А.
– У вас день рождения когда?
Он удивился.
– В июле. А тебе зачем?
– Хочу пирог испечь.
– До июля далеко.
– Ничего. Потренируюсь пока.
Он посмотрел на неё долгим взглядом. Потом кивнул. Потом отвернулся к косе, но Полина заметила, что уголок рта у него дёрнулся.
Нина Васильевна сидела на крыльце и чистила лук. Ведро стояло между ног, шелуха летела на землю.
– Садись, – сказала она, не поднимая головы.
Полина села рядом.
– Я нашла тетрадь.
Нина Васильевна перестала чистить.
– Какую?
– Школьную, в клетку. Дневник. Тамарин.
Молчание. Нина Васильевна положила нож и лук в ведро. Вытерла руки о фартук.
– Она говорила, что пишет. Не показывала.
– Хотите прочитать?
Нина Васильевна смотрела перед собой. На дорогу, на забор напротив, на куст шиповника у калитки.
– Нет, – сказала она. – Не хочу.
Полина не стала спрашивать почему.
– Но ты прочитай, – добавила Нина Васильевна. – Тебе можно.
– Почему мне можно?
– Потому что ты в её доме живёшь. Значит, тебе можно.
Она подняла нож и продолжила чистить лук. Полина сидела рядом и молчала. Ветер принёс запах черёмухи. Где-то за огородами кукушка начала считать, и обе замолчали, прислушиваясь.
Нина Васильевна первой отвела взгляд.
– Ты надолго? – спросила она.
Полина посмотрела на свои руки. Ногти чёрные от земли. Ладони в мелких царапинах от смородиновых веток.
– Надолго, – сказала она.
Нина Васильевна кивнула. Луковица в её руках хрустнула, шелуха слетела.
– Вот и хорошо.
В июне Полина написала заявление на увольнение. Отправила по почте, потому что на горке за огородом поймала три палочки связи и смогла зайти на портал.
Начальница позвонила вечером.
– Ты уверена?
– Да.
– Полина, ты пятнадцать лет в архиве. Куда ты денешься в деревне?
– Разберусь.
– С чем? С грядками?
– И с грядками тоже.
Начальница помолчала.
– Ладно. Заявление приняла. Две недели отработки по закону.
– Я же в отпуске.
– Тогда одна неделя. Приедешь, подпишешь обходной.
Полина положила трубку и спустилась с горки. По тропинке через огород, мимо рассады, мимо куста крыжовника, который уже покрылся мелкими зелёными ягодами. В августе будет варенье.
Она подумала: банки Тамары Сергеевны стоят в нише. 2019, 2020, 2021. Одну она открыла. Три осталось.
В августе будет пятая.
Мурка зашла в дом в последний день мая.
Полина сидела на полу и читала тетрадь. Кошка вошла, обнюхала порог, прошла через кухню и легла у печи. Свернулась, закрыла нос хвостом.
Полина посмотрела на неё и вернулась к тетради.
«18 мая. Черёмуха. Каждый год одно и то же, и каждый год не могу надышаться.»
Черёмуха за окном стояла белая. Лепестки начали облетать, ложились на землю, на перила крыльца, на подоконник.
Полина закрыла тетрадь и положила её обратно в шкаф. Между газетами, как было.
Потом встала, подошла к окну и открыла его. Лепесток залетел внутрь и лёг на клеёнку.
Дом стоял, тёплый и тихий. Печь остывала. Кошка спала. Рассада за стеной тянулась к свету.
Всё было на месте.