Маша прямо в ярость пришла, увидев, что Илья не помыл за собой рожок кофеварки.
Он вставал раньше на час, и варил себе эспрессо. Она просила его мыть этот чёртов рожок, потому что вычистить из него отработанную гущу можно было только с долей усилия, ложки и сквернословия.
Каждый раз Илья божился, что мыл рожок, но утром, разумеется, Маша снова обнаруживала его полным гущи в варочной группе. Вечером следовал новый разговор с оттенком металла в голосе.
Так итальянская кофеварка невольно начинала угрожать миру молодой семьи.
В одну нежную субботу, когда солнце нагло лезло в окна, а будильник был повержен, они оба спали сном праведников. И вдруг у кухне загрохотало. Такой звук издаёт кофемолка. Засим – шипение пара, бульканье и, главное, звон чашки, поставленной на блюдце.
Маша открыла глаза. Илья уже сидел в постели, прислушиваясь. Лица у обоих вытянулись, как два баклажана на грядке.
– Воры, – прошептала Маша.
– Кофеманы, – ответил Илья.
Они на цыпочках двинулись в кухню. Дверь, разумеется, скрипнула – все уважающие себя двери в такие моменты скрипят.
На кухне, за столом, сидело существо ростом с табуретку, но занимало эту табуретку так уверенно, словно являлось её законным владельцем по купчей. Мохнатое – шерсть торчала во все стороны, как у шнауцера, пережившего короткое замыкание. В крошечной лапке оно держало чашку с эспрессо.
Домовой. Самый натуральный, без подделки.
Он степенно, с видом заправского бариста, отхлебнул кофе, погонял его во рту, сморщился и изрёк скрипучим, но исполненным достоинства голосом:
– Кисловат. И пенка, позвольте заметить, жидкая. Вы бы, хозяева, закупались в нормальном обжарочном цеху, а не в супермаркете по акции.
– Позвольте, – обрёл дар речи Илья, – вы, собственно, кто?
– Я-то? – существо приосанилось и погладило шёрстку на животе, напоминавшем крошечный барабан. – Домовой я. Звать Прокофий Терентьич.
– Так это вы рожок оставляли?! – ахнула Маша, и в голосе её смешались облегчение и праведный гнев.
– Я, матушка, я, – кивнул Прокофий Терентьич, ничуть не смутившись. – Супружник-то ваш, прости господи, мыл. Мыл, не сомневайтесь. А я следом ещё себе варил. А я как тебе его помою? У меня, ишь, лапки!
И он вытянул вперёд конечности – мохнатые, коротенькие, с пальцами, напоминавшими сосисочки в шерстяных чехольчиках. Ни ложку толком ухватить, ни тем более выскрести влажную кофейную гущу из металлического нутра. Лапки эти годились разве что для церемонного помешивания сахара, да и то маленькой ложечкой.
Он допил кофе, аккуратно поставил чашку и ловко спрыгнул с табурета.
– В общем, моя рекомендация, – подытожил он, направляясь за холодильник. – купите, будьте добры, арабику свежую, однодонную сортную.
И скрылся. Маша с Ильёй остались стоять посреди кухни, взявшись за руки и глядя на кофеварку. Итальянская, блестящая, она сияла так загадочно, словно была в родстве с Моной Лизой.
Читайте также: