Вернулась Анечка из роддома с драгоценным свёртком, наречённым Павлушей, и осталась в первую же ночь одна. Муж её, Палдмитрич, врач-реаниматолог, уехал на ночное дежурство, поцеловав обоих и оставив напутствие: «Ты, главное, не волнуйся, а то молоко пропадёт». Успокоил, умница.
Часа в три пополуночи, когда луна висела над их домом, точно надкусанный блин, Анечка кормила Павлушу, сидя в кресле-качалке. Глаза её слипались, мысли путались, и только маленький ротик сына трудился с усердием, достойным большого начальника.
Вдруг в углу комнаты, там, где стоял старый комод Палдмитричевой бабушки, что-то зашуршало. Шуршание переросло в покашливание, а покашливание – в отчётливое кряхтение. И вот из тени, сгустившейся за комодом, начал проявляться некто.
Росточку небольшого, примерно с табуретку, мохнатый, будто его долго тёрли шерстяным носком, с бородой, в которой запутались хлебные крошки и макаронина. Глаза – как две пуговицы от старого пальто, блестят и смотрят прямо на Анечку с неподдельным любопытством.
Анечка открыла рот, чтобы закричать, но вместо крика издала звук, похожий на писк резиновой уточки. Первым делом она прикрыла нагую грудь пелёнкой и прошептала сдавленно:
– Ты кто?!
Существо поклонилось, шаркнув валенком, и ответило скрипуче, но добродушно:
– Трофим я. Домовой, эт самое. Ты не пугайся, хозяйка. Я только на мальца глянуть. Обычай такой, эт самое, как ответственному за жилплощадь.
– Какой ещё Трофим? – Анечкин шёпот звенел от напряжения. – Я тут два года живу, никаких домовых тут не было!
– Так я ж тихо жил! – даже обиделся домовой. – За комодом. А ты его, эт самое, к стенке вплотную придвинула, когда обои клеила. Я, почитай, в заточении полгода сидел, на хлебных крошках и духовной пище. А тут слышу – дитё плачет, пахнет молочком, ну я и, эт самое... выкарабкался.
Павлуша тем временем наелся, срыгнул воздух с довольным младенческим звуком и сладко засопел.
Трофим, наблюдая эту сцену, и вовсе расчувствовался. В бороде его дрогнула застрявшая макаронина.
– Ишь ты, – сказал он с нежностью. – Почуял своего.
Анечка уже не знала, вызывать ли неотложку или просто принять судьбу. Страх понемногу отступал, теснимый абсурдом.
– Вот что, Трофим, – сказала она строго, поправляя ночнушку. – Я мать, можно сказать, первый день как официально. У меня молоко только-только пришло. Будешь так пугать – оно свернётся прямо в груди. Ты этого хочешь? Чтобы Павлуша голодным остался?
Трофим ахнул и замахал руками, будто его обвинили в поджоге.
– Что ты! Что ты, хозяйка! Да я ни в жизнь! Я ж как лучше хотел! Хотел познакомиться по-соседски, а вышло вон как...
– То-то же. Впредь будешь обозначать своё присутствие. Стучаться и покашливать, как все нормальные… люди. Понял?
Трофим закивал так усердно, что с его бороды посыпались крошки.
С того дня жизнь в квартире пошла удивительным образом. Трофим оказался существом полезным и деликатным. По ночам, когда Павлуша начинал хныкать, а Палдмитрич отсыпался после смены, колыбелька сама собой принималась мерно качаться. Анечка просыпалась, заглядывала к Павлуше, а он дышит ровненько, ножки пелёночкой прикрыты.
В благодарность Анечка завела ритуал: каждый вечер ставила за комод блюдце с молоком. Трофим принимал подношение с достоинством, а наутро блюдце сияло чистотой, будто его вылизали. Однажды он даже притащил ответный дар – блестящую пуговицу и один носок, происхождение которого осталось загадкой.
– Эт самое, в хозяйстве сгодится.
Когда Павлуша чуть подрос и начал ползать, Трофим и вовсе развернулся: то погремушкой прошуршит, увлекая мальца от розетки, то невидимой рукой придержит, чтобы тот не сверзился с дивана. Анечка следила за этим безмолвным дуэтом и улыбалась, качая головой.
Палдмитрич кое-какие странности замечал, но решил не спрашивать. В доме, где есть младенец, лучше не задавать лишних вопросов – целее будешь.
Так и жили: Анечка, Палдмитрич, Павлуша и Трофим – четыре души в трёхкомнатной квартире. Хотя по документам, конечно, трое.