Санаторный день менялся к вечеру. Все успокаивалось, отстранялась озабоченность распорядка. Вальяжный лес, прохладная вода реки, тихий воздух, даже лестница, поднимающая свои звенья к уютному полудикому парку – все хранило умиротворение.
На скамейке у реки сидела пожилая седеющая женщина. Вид у нее был отрешенно-усталый. На ней синяя вязаная кофта и голубая юбка, очки в роговой оправе и шейный платок. Она бросала в воду хлеб уткам.
Уток, селезней и утят тут было множество. Дикие, но привыкшие к отдыхающим, они охотно шли на контакт, дружно бросались к брошенному корму, ныряли, забавно переворачиваясь головой вниз, выставляя хвост и лапы над водой. Подросшие утята цепочками догоняли мать и друг друга. Смотреть на них можно было бесконечно.
Женщина обернулась: по тротуару, чуть разрушенному временем, шла женщина примерно ее лет в велюровом светло-коричневом спортивном костюме, с короткой глянцево-черной стрижкой, чуть приподнятой солнечными очками.
– Присяду? – спросила она и приземлилась на другом конце скамьи.
Она тоже была "вооружена" буханкой хлеба, начала отламывать, бросать хлеб уткам.
– А у меня кончился как раз, – сказала женщина в синей кофте, – Ненасытные они. Я каждый вечер сюда прихожу с хлебом. Хорошо тут дышится.
– Да-а, – огляделась вторая, – Хорошее место. А я только три дня, как приехала, осваиваюсь еще. А Вы тоже из санатория?
– Да. Дочка у меня медсестра. Вот и... Не хотела я ехать, ох, не хотела. Ругались даже. А теперь думаю – и хорошо, что побывала. Операция у меня была, так и отдохнула немного, вот на уточек полюбовалась. А дома разве отдохнешь? – вздохнула женщина в синей кофте.
– Зря Вы. Как это не хотеть? Я вот сама путевку хлопотала. Хорошо хоть знакомая посодействовала, по льготе взяла. Так давно Вы тут?
– Неделя осталась. Я из-под Владимира, а Вы?
– И я оттуда. Из самого Владимира. Уезжала, одно время, но вернулась.
Солнце уже клонилось к закату. Шелест воды, шевелящиеся кудрявые водоросли и уточки успокаивали. Говорили о распрорядке санатория, о процедурах и о здоровье.
Познакомились. Седеющую женщину в синей кофте и очках звали Мария Петровна а ее брюнетку-собеседницу – Татьяна Федоровна.
Обе были примерно одного возраста, обеим было некуда спешить. Жили они в разных корпусах санатория, друг друга не знали. Одной – скоро уезжать, другая – только приехала.
Оттого ли? Или просто сама атмосфера этого места тому причиной, но заговорили и о личном. Про пенсии, про грядущую старость, про прошлое и нынешнее.
– А Вы замужем? – спросила Татьяна Федоровна.
Сама она разошлась еще в молодости и больше замуж не выходила.
– Вдова уже. Четыре года, как муж умер. Но он у меня второй был. Первый – пьяница. Пятнадцать лет с ним промучилась. Все спасала. Тоже уж помер давно. Дочка у меня от него. А сын уж от второго. Большая у них разница. А Вы?
– А я вот сама по себе. Своими руками все себе сделала. Ох, вспомнишь... и торговала, и ... было время. Но замужем тоже двенадцать лет прожила в молодости. Сын родился. Разошлись.
– Пил?
– Не-е... Никогда не пил. Муж мой по молодости загулял. Я торговала тогда. Не до чего. Помните, девяностые эти? Вся в работе. То за товаром уеду, то реализую... А он шабашил по строительству. Тоже в разъездах. То тут, то там. В пригородах, в основном. Тогда частники начали строиться: склады там, мелкие производства. Вот он и... Я уж узнала, когда у него ребенок родился.
– Да Вы что?! – положила руку на грудь Мария.
– Да-а. Вычеркнула тогда его из жизни. И до того стало плохо, просто жить не хотелось. Любила, в общем. Денег он присылал немного. Тогда еще мать моя жива была, так вот – на ее адрес. А меня в Москву позвали по торговле, я и уехала. Сына матери оставила. Вам интересно?
– Конечно, – уж не на уток смотрела, а на нее.
– Ну, а там...в Москве. Там другая жизнь началась. Там жила с дагестанцем я. Хороший мужчина, не обижал. Только женатый там у себя, а я, знамо дело, так, временно. Но разве я тогда б с этим согласилась? Что Вы! Нет! Любовь до гроба. Да и он в вечной любви клялся, обещал, что семью оставит ради меня. Так меня в торговые аферы свои закрутил, что осудили меня на три года. Вот так...
– Ох! Правда? – глаза Марии увеличились вдвое.
– Чистая... Вышла через год. В общем, можно сказать, весь срок в следственном провела, на зоне-то всего пару месяцев.
– Как же так-то? А он? Дагестанец этот.
– А его и след простыл. Дружки помогли скрыться. Но мне со следователем повезло тогда, понимающий попался. Понял, что подставили меня – куклу молодую, помог.
– Вот ведь..., – Мария качала головой.
– Да-а... И вот знаете, что обиднее всего?
– Что же?
– Не это. А то, что все время думала, что все это ради сына. А сына-то и опустила. Подростком уж бушевать начал, потом институт бросил, все куда-то рвался, легких денег искал, женщин менял. Я ему машину ведь сама купила. Знала, что лихой, а купила... На ней и разбился.
– Ох! Вот горе так горе! Что уж... Царствие небесное... Как звали-то?
– Борис. Одна я теперь в большом доме, а кому..., – она сглотнула, отвернулась.
– Работаете сейчас? – чтоб отвлечь от горестных мыслей, спросила Мария.
– Не-е... Дом большой. Да и деньги есть. Не жалуюсь, хоть и не шикую. А вы работаете?
– А как не работать? – рассуждала и прятала глаза Мария, – Понятно, что помощи детям с моих копеек никакой. Но вот ... На проходной я на фабрике – сутки через трое. Вот сейчас здоровье пошатнулось, так уж и думаю, как дальше?
– Вы знаете, вот пару лет назад спорить бы начала. А сейчас... Убежать куда-то из своего собственного дома хочется. Проснулся утром, и весь смысл – дожить до вечера. Пенсия у меня маленькая, я ж всю жизнь на себя работала. А бизнес уж накрылся. Жить-то привыкла на широкую ногу. Есть, конечно, сбережения, но ...
– А внуков не осталось?
– Есть внучка, но мы, и когда жили-то они с Борькой, со снохой не заладили. А потом и вовсе разошлись они. Так что... одна я ...
– Так и я. Потому и бегаю на свою проходную. Думаю, пока нужна я там, пока подсказать чего могу, сделать, так и живая. А дети... Сынок далеко. Приезжает раз в три года. Моряк он у нас, и семью завел там, на югах. Там у внуков свои были бабка с дедкой, – вздохнула, – А теперь уж и внуки выросли.
– А дочка? Дочка-то рядом?
– Дочка в Иванове. Где ж рядом-то? Сложно все, – в лице Мария изменилась, образовалась складка меж бровей, замолчала.
Татьяна отломила большой кусок хлеба, протянула ей. Уточки помогли.
– В общем, пожила я у них. Не могу я там. А теперь..., – махнула рукой, навернулись слезы на глаза.
– Если уж так... так и не рассказывайте.
Мария шмыгнула носом, подняла глаза на собеседницу.
– Ох, зачем Вам? Расстрою только. Вон как тут хорошо, а я со своими соплями.
– Так ведь, кому и рассказать, если не чужому? Я ведь выслушаю, да забуду.
Мария кивнула, утирая набежавшие слезы. А Татьяна Федоровна повела головой, отломила хлеба, прицельно бросила утятам.
– Вот и гляди, – спокойно произнесла Мария Петровна, – И место хорошее, и уточки, а грусть нас везде находит. Не отступает, гадина.
Она встала, сорвала две веточки с куста, протянула собеседнице – в воздухе закружились комары.
– Мы, наверное, не можем иначе-то. Ради детей все. Только вот когда же наступит тот день, когда мы скажем себе: «Тише… теперь можно просто пожить и для себя»? А? – продолжила Мария Петровна.
– Так вот я пред Вами. Экспонат, живущий для себя. Просыпаешься утром, и твой день — как чистый лист, только нечего на нем написать?
Мария села рядом. Хлеб у них кончился и утки подрасплылись.
Она начала свой рассказ о главном:
– А нас еще тогда, когда муж живой был, дочка уговаривала переехать к ним в Иваново. Собрались мы. Катя на себя все хлопоты взяла. Покупателей на дом наш нашла, договоры там, риелторы.... Нам за шестьдесят тогда обоим. Муж-то у меня такой добрый был, покладистый, уступчивый, знаете. Согласились мы, я его сама и уговорила.
Приезжала дочка, помогала со сборами. По коробкам все и мешкам распихали. Ждем риелторшу, а он, муж-то, все вокруг дома ходит. Смотрю из окна: к клену нашему подошел. Отец мой еще клен этот сажал. Ствол гладит. По огороду ходит. Осень, там уж нет ничего, а он деревья да грядки разглядывает, сарай свой. А он, знаете, росту высокого у меня был, и чуб такой ... Не полысел даже. Смотрю, думаю, и как он будет жить в чужой квартире? Ведь не старик.
– Да, у моего первого мужа такой чуб был, – шевельнула свою черную прическу, поправила солнечные очки, – Ох, фотки остались, так все удивляются. Ну, а дальше? – просила Татьяна.
– Дальше? А дальше смотрю на него, и меня такая тоска берет, слезы прячу. Запоминает, думаю. В памяти оставить хочет. Уж ведь новый хозяин приезжал, задаток отдал нам.
Ну-у, приехала риелторша, бумаги ему подвигает, а он на меня глаза поднял, а там вижу – боль такая. Стою... И чего вдруг – головой так замотала, мол, не надо, не подписывай. Он сразу лицом обмяк, договор этот отодвинул, говорит:
– Остаемся мы.
Она разнервничалась, конечно, начала кричать про затраты. А он в спальню пошел, деньги вынес, спрашивает, сколько заплатить.
Никогда таким суровым не видела его, сама испугалась, с риелторшей этой уж во дворе договорила. Денег ей дала, правда немного она взяла. Покупателю зато залог с хо-трошим гаком вернули. А все равно счастливы. Ходим по дому и двору, как дураки, друг другу улыбаемся.
Катя обиделась тогда. Не разговаривала. Получается, внучку обидели. Коробки сами разбирали. Но помирись потихоньку. Дочка ведь.
А потом...
Мария Петровна замолчала, дошла до рассказа о том, о чем жалеет очень.
– И что потом? – Татьяна заинтересовалась, даже про комаров забыла.
– Ох, комар у Вас, – стряхнула с ее лба Мария, – А потом..., – взглянула на реку, – Ошибку я совершила потом. Сейчас в общежитии фабричном живу. Хорошо всё, комната почти отдельная. Вторая койка есть, но место занято, и не живет там женщина. Да только служебное жилье. Уволюсь, так и прощай.
– Продали дом все-таки?
– Ага, – кивнула седой головой Мария, – Как умер муж, так и уговорила меня Катя. Переехала к ним в Иваново. А внучке квартиру взяли там.
– И почему не с ними живете? Не сладилось?
– Ну да. Не знаю, как и объяснить. Вязался зять ко мне по всякой мелочи. Че не сделаю – не так. А коль при нем начинаю делать – не троньте, Катя сама сделает. То, чего я приготовила – не ест. Женину стряпню хвалит, хоть Катька ведь все на скорую руку, с работы прибежит... где там стряпать. Ну, и ладно б. Так он и мне уж в рот заглядывает. Посуду помыла – не так, половики вытрясла – плохо. Вот просто из комнаты своей вышла – уж весь недовольный, уходит в другую комнату, дверью хлопает. Посидела я там посидела, да и поехала обратно. У родственницы пожила, а потом и комнату в общежитии семейном дали. А я знала, что дадут. На фабрике-то я ведь всю жизнь отработала. Там и с мужем вторым познакомились.
Что-то кольнуло в памяти у Татьяны Федоровны.
Но лишь мельком, и сразу ушло...
***