(Глава 1) 1.
Она листала объявления на «Авито». Так, лениво прикидывала, за сколько можно продать свою квартиру на улице Пашковой, в которой давно не жила. Фотографии, фотографии: кухни, залы, студии, виды из окна… Стоп! Это же вид из ее окна на Пашковой. А эта кухня с колонной… Это же…
«Да, именно здесь, прижав к этой колонне, он поцеловал меня в первый раз», – непонятно из какого закоулка памяти выскочила картинка и притащила за собой следующую. Она перелистнула фото – ванная.
«В этой ванной, именно в этой ванной всё и случилось… Блин! Я была так пьяна…
Если бы не напилась тогда так, ничего бы не было… А повторяла, смеясь, когда подруги намекали на интимные отношения с ним: «Нет! Столько не выпьешь!»
На следующей фотографии – зал с большой кроватью посередине.
«На этой кровати потом бесконечное количество раз… Уже не по пьяни, уже собираясь забеременеть…»
– Давай заведём рыжего котёнка» – сказала она ему.
– Давай, лучше, заведём ребёнка», – ответил он, прямо глядя в её глаза.
Она попыталась превратить в шутку эти слова, но он взял её руку и сказал:
– Я хочу ребёнка от тебя, пусть он будет рыженьким, я согласен, а на котов у меня аллергия».
Она ничего не ответила. Она его не любила… Он был только её другом, соседом…пока она выпила именно «столько», «сколько не выпьешь»…
«Он продает свою квартиру!» – Марина вернулась в действительность.
А где же тогда разыграется сценарий, который утешал ее в горькие часы отчаяния на узкой больничной койке? Сценарий был такой: пройдет двадцать лет, и в эту квартиру переедет жить его юная золотоволосая дочка. А ее собственный прекрасный сын с волосами цвета молочного шоколада уже будет жить самостоятельно в их квартире на Пашковой.
Естественно, девушка влюбится в него. До ужаса, до дрожи. А он, немного поиграв с юным созданием, бросит ее. Да! Она будет плакать здесь, в этой прихожей, сидя на корточках и прислонившись к стене, а он перешагнет через нее и выйдет в эту дверь, не обернувшись…
Вот они, декорации, на следующих снимках: прихожая с розоватой кафельной плиткой, дверь из орехового дерева… Да, именно здесь будет плакать его золотоволосая дочь, задыхаясь от боли и унижения.
Да, именно, от унижения! Не столько от любви, сколько от обмана! Грубого, торжествующего, мстящего.
И вот тогда восторжествует справедливость. Марина будет отомщена, когда ее прекрасный сын заставит страдать его золотоволосую юную дочь.
Не от разбитой любви – от обмана! Грубого, торжествующего, мстящего. Именно от этого удушья Марина плакала на этом розоватом кафеле двадцать лет назад.
Она еле вышла из его квартиры, но не дотянула до своей двери – всего несколько метров. Снова присела на корточки. Снова плакала. Надеялась: он выйдет, услышит, успокоит… Не вышел. Не успокоил.
Только к утру она зашла к себе и плакала снова, и не могла встать несколько часов. Тело содрогалось так сильно, что измоталось физически и смогло только рухнуть на холодный пол. Рухнуть и лежать неподвижно до вечера, словно душа отлетела. Потом она плакала ещё две недели, пока не оказалась на узкой больничной койке. Там и поползли в голове сценарии мести...
Конечно, Марина не желала страданий «юному созданию», пусть даже у нее самый поганый отец. Дочь за отца не отвечает… И сын тоже.
Сын? А будет ли он? А может, родится девочка? А может – вообще никто?
Марина оказалась не просто в больнице, а в гинекологии. Она думала, что беременна, уже месяц осторожно радовалась и боялась сглазить. Даже ему не говорила – хотела проверить.
Проверила. Точнее, проверили врачи, останавливая долгие кровотечения вместе с которыми утекли надежды на скорую свадьбу, весёлую семейную жизнь, рыженького ребёнка… И что теперь впереди? На что надеяться?
Врач бесцеремонно констатировала, что забеременеть ей естественным путём не получится. «Но есть ещё много других способов, не в девятнадцатом веке и даже не в двадцатом живём. Нечего тут раскисать!», – грубо успокоила она и пошла кромсать, зашивать, помогать появиться на свет или миновать этой участи – что там ещё делают врачи-гинекологи…
А Марина осталась одна. В полном бесконечном смысле этого слова! Одна!!! Одна в тридцать один год! Ни мужа, ни котёнка, ни ребёнка… С бесконечным, сжирающим одиночеством, с разбитым сердцем и с соседом за стенкой – её личным палачом.
Ого, сколько воспоминаний! И всего-то десять фотографий на «Авито». Марина изумилась им: она словно запрыгнула в ту квартиру, из которой двадцать лет назад выползала еле живая, с разбитой вдрызг душой, планами, мечтами.
Десять минут назад, пока она не наткнулась на эти фотографии, она ни за что бы не вспомнила даже обстановку в его квартире. Ну ладно, может быть, что-то смутно, в общих чертах… Сейчас же, она знала точно: в каком ящике что лежит и где что стоит. Она даже мысленно подвинула некоторые предметы на свои места.
Поискала недостающее кресло с пуфиком под ноги, на котором она сидела возле него с книжкой, когда он работал за компьютером. Кстати, компьютера тоже не было. Не было торшера и пушистого коврика на полу.
Удивительна память человеческая. В какие закрома она прячет воспоминания, в какие потайные ящички закрывает вместе с ключами? Ведь вот и захочешь что-то вспомнить, мучаешься, злишься – но нет! Ключики закрыты в том же ящичке! Без вариантов. А то, что не хочешь вспоминать, никогда, да ещё в таких деталях – пожалуйте! Ну, зачем снова увидеть себя поверженной, разбитой, молодой и бесконечно одинокой? Да ещё на розоватом кафеле…
«При чём тут кафель? Привязался ещё!» – выпрыгнула Марина из квартиры своего соседа, которого не видела лет семнадцать, или больше… Да без разницы. Давно не видела и, вряд ли увидит когда-нибудь, только вот если в воспоминаниях, как сейчас…
Он явился непрошенным гостем, Рыжая скотина! И снова смотрит на неё погано-торжествующим взглядом бесцветных глаз на таком же бесцветном некрасивом веснушчатом лице. Как можно было поцеловать такого? Нет! Столько не выпьешь!
Ладно, придется рассказать всё сначала. Раз уж он приперся в это утро с густыми облаками, которые помешали пойти на речку. Вместо того чтобы бодрить свое – уже не юное, но крепкое тело – кролем и брассом, Марина решила прицениться: за сколько можно продать старую квартиру на Пашковой. Квартиру, в которой давно никто не жил.