Глава 3
Андрей очнулся от холода. Холод был не тот, что пробирает до костей постепенно — этот ударил сразу, как только сознание включилось: мокрый, липкий, въедающийся под одежду.
Андрей лежал на чем-то твердом и неровном — щекой чувствовал бетонную крошку и мелкие камни.
Пахло мазутом, мочой, прелыми листьями и еще чем-то сладковато-едким, от чего начинало мутить. Он медленно открыл глаза.
Первое, что Андрей увидел — серое небо, низкое, будто придавленное к земле. Справа — кирпичная стена, грязная, с потеками ржавчины.
Слева — железнодорожные пути, уходящие за угол. Над головой — навес из рифленого железа, с которого капал дождь.
«Я что, все еще на кладбище?» — тут же подумал Андрей. Где-то рядом раздался невнятный женский голос, повторяющий одно и то же: «Прибытие поезда… задерживается… приносим извинения пассажирам…»
Андрей попытался сесть. Голова взорвалась болью: тупой, пульсирующей, сосредоточенной в затылке, там, где он ударился о надгробие.
Мужчина машинально коснулся рукой — волосы слиплись от крови, но рана… рана была неглубокой, словно прошло не несколько минут, а несколько дней.
Корка запеклась, края поджили. Андрей поморщился от мыслей о том, что такая рана заживает за минуты.
Мужчина сел, прислонившись спиной к стене, и огляделся. Он лежал за вокзалом.
Это Андрей понял, когда увидел багажную тележку с кучей чемоданов и табличку «Багажное отделение № 3» на дверях.
Место глухое, с торца здания. Сюда никто не заходит случайно — только бездомные и грузчики.
Андрей поднялся на ноги. Голова кружилась, но он устоял. Сделал шаг — ноги слушались, потом — другой.
Он обошел угол здания и, оказавшись на привокзальной площади, замер. Площадь была советской.
Андрей не мог объяснить, как он это понял. Не было ни огромных рекламных щитов, ни пластиковых окон, ни ярких вывесок.
Вместо этого — стеклянные двери с массивными ручками, табличка «Камера хранения», толпа людей в одежде, которую он видел только в кино: потертые пальто, кожаные плащи с широкими плечами, мужчины в кепках, женщины в платках и с авоськами — вязаными сетками для продуктов, которые он смутно помнил из детства.
У таксофона — красного, с дисковым номеронабирателем — выстроилась очередь.
Три женщины, мужчина с портфелем, молодой парень в клешах. Рядом киоск «Союзпечать», за стеклом — журналы с усатыми лицами, газировка в сифонах, шоколадки «Аленка».
Андрей моргнул, закрыл глаза и открыл их снова. Однако ничего не изменилось.
«Это бред, — сказал он себе. — Удар по голове. Сотрясение. Галлюцинации. Скоро приедет скорая, или я очнусь в больнице, или это вообще сон».
Он шагнул к киоску. За стеклом сидела продавщица — женщина лет пятидесяти с начесом, в синем халате и белой шапочке с резинкой. Она жевала пирожок и заинтересованно листала журнал.
— Извините, — сказал Андрей, стараясь, чтобы голос звучал нормально. — Какой сейчас год?
Продавщица подняла на него глаза без всякого удивления — смотрела так, будто он спросил, который час.
— Ты чего, пил что ли с утра? Восемьдесят пятый.
— Месяц?
— Май, — она откусила пирожок и прожевала. — Десятое число. Четверг, если тебе так интересно, — добавила подозрительно женщина и оглядела его: грязная куртка, кровь на воротнике, синяки. — Ты как вообще? Может, скорую вызвать?
— Нет, спасибо, — быстро сказал Андрей. — Не надо.
Он отошел от киоска. Руки дрожали. Мужчина сунул их в карманы, надеясь нащупать там паспорт.
Однако внутри было пусто. Андрей поморщился: май восемьдесят пятого? Он тогда еще не родился.
Его матери было семнадцать. Она еще была жива. И бабка — жива. Андрей почувствовал ликование.
— Это не может быть правдой, — прошептал он тут же. — Такого просто не бывает.
Мужчина вернулся к вокзалу. У входа на тумбе лежала газета — кто-то забыл или выбросил. Андрей поднял ее. «Труд». Ежедневная газета. Дата на первой полосе: «10 мая 1985 года. Четверг. Цена 3 копейки».
Портрет Горбачева — молодого, с родимым пятном на лысине. Заголовок: «Курс на ускорение». Внизу — заметка о социалистическом соревновании на Урале, статья о перевыполнении плана по стали, сводка погоды на завтра.
Андрей читал и не верил своим глазам. Бумага была настоящей — шершавой, дешевой, пахнущей типографской краской и чем-то кислым.
Шрифт был настоящим — старым, с советской версткой, без глянца и цветных картинок.
Он зачем-то понюхал газету. Запах был как в библиотеке, где хранят подшивки за прошлый век.
«Это не галлюцинация, — понял Андрей. — Галлюцинации не бывают такими. Не бывают настоящими на ощупь».
Он опустился на скамейку у входа, не глядя. Мимо шли люди. Женщина в плаще тащила за руку девочку в школьной форме — белый фартук, коричневая форма, синие банты.
Девочка грызла ватрушку и плакала, потому что мать не купила ей мороженое. Мужчина в тренировочных штанах нес авоську с картошкой — пара картошин вываливалась, и он громко заматерился.
Все это было слишком реально. Андрей сжал газету в кулаке. «Значит, так, — подумал он, стараясь взять себя в руки. — Допустим, это не сон. Допустим, я действительно в прошлом. В 1985 году. Как? Неважно. Почему? Тоже неважно. Главное — где я. В каком городе?»
Он оглянулся на вокзал. Здание было типовым, советским — с башенкой с часами, колоннами и надписью «Вокзал» на фасаде.
Никакого указания города. Он подошел к расписанию поездов — большая деревянная доска с белыми вставками, на них черным по белому: направления, время отправления.
«Ростов», «Харьков», «Воронеж», «Москва»… Ничего, что указывало бы на местоположение.
Он прошелся вдоль здания, ища вывеску. Нашел — сбоку от главного входа, на высоте второго этажа: «СТАНЦИЯ ЗАРЕЧЕНСКАЯ».
Андрей сел на ступеньки, обхватив голову руками. 1985 год. Лето. Он в городе, которого не знает.
У него нет документов, нет денег и нет жилья. И есть одна цель — бабка, которая еще жива.
Ей сейчас около сорока. Мать — семнадцатилетняя девчонка. «Я могу все изменить, — пронеслось в голове. — Я могу это сделать…»
Но что именно «могу»? Убить бабку? Предотвратить рождение себя? Он зажмурился, пытаясь мыслить холодно.
Рядом с ним на ступеньки опустился мужик в промасленной спецовке, достал папиросу, прикурил от спички, затянулся и громко кашлянул.
— Жиза, братан, — сказал он, ни к кому не обращаясь. — Ни хрена не везет.
Андрей посмотрел на него. Потом — на газету в руке, на дату, на портрет Горбачева.
«Я в прошлом, — сказал он себе окончательно и бесповоротно. — Я в заднице. И у меня есть второй шанс добраться до Лидии Сергеевны, пока она не загнулась от рака. Пока не сдала меня».
Дождь усилился. Андрей спрятал газету под куртку и пошел в город — искать место, где можно переночевать.
Голова все еще болела, но он не обращал на это внимания. Впервые за много лет в нем горел огонь.
Он еще не знал, что 1985 год встретит его не как мстителя, а как бездомного бродягу без паспорта в кармане.
Глава 4
Первая ночь в прошлом была самой худшей в его жизни. Андрей устроился на скамейке в городском сквере, поджав ноги и подложив под голову куртку.
Вокруг шуршали листья, где-то лаяла собака, а в двух шагах нетрезвая компания пела «Катюшу» с таким надрывом, будто от этого зависела судьба Родины.
Он не сомкнул глаз ни на минуту — не от страха, а от того, что мозг отказывался верить в реальность происходящего.
1985 год. Он перебирал в голове факты: Горбачев только пришел к власти, перестройка еще не началась, в магазинах пусто, но люди не голодают.
Афганская война в самом разгаре. До распада СССР — шесть лет. До его собственного рождения — несколько месяцев. Мать еще жива. Беременна им. И скорее всего не знает об этом.
Бабка — жива, здорова и, предположительно, работает на швейной фабрике в этом самом Зареченске.
Но, чтобы добраться до бабки, нужно сначала решить одну маленькую проблему: у него нет документов.
***
Утром он прошелся по городу, присматриваясь. Милиционеры встречались на каждом углу — в серых шинелях, с красными погонами, важные и неторопливые.
Патрули заходили в магазины, проверяли документы у подозрительных личностей.
А подозрительных личностей в советском городе хватало — бомжи, фарцовщики, тунеядцы.
Андрей, в своей грязной куртке с капюшоном и без паспорта, выглядел как классический «элемент».
«Если меня заметут, — подумал он, — то я загремлю либо в вытрезвитель, либо в отделение. А там — проверка по базе. Базы в 85-м, конечно, не компьютерные, но запрос в Москву сделают. И выяснят, что человека с моими данными не существует. А потом — КГБ, психушка или лагерь за бродяжничество. И никакой мести».
Он сидел на лавке у вокзала и наблюдал. Вокзал был местом, где люди теряли бдительность. Где приезжие, командировочные, отпускники — все с документами, все с билетами. Где можно было затеряться в толпе. И где можно было найти решение.
Решение пришло ближе к полудню. Он не сразу заметил высокого мужчину лет тридцати, в сером костюме и при галстуке, который сидел на скамейке у касс с бутылкой портвейна, завернутой в газету.
Мужчина был пьян в стельку, но одет прилично — не местный. Наверное, командировочный, который решил отметить удачную сделку или, наоборот, залить горе.
Андрей сел неподалеку и стал наблюдать за ним. Мужчина икал, бормотал что-то про «гадов» и «начальство», пытался закурить, но спички падали из рук.
Лицо у него было широкое, с крупными чертами, глаза заплывшие, щетина — но в целом… в целом он отдаленно напоминал Андрея.
Те же скулы, тот же разрез глаз, похожая комплекция. Если не вглядываться, по пьяной роже и грязному паспорту — сойдет.
«Один шанс из ста, — подумал Андрей. — Но других нет». Он проследил за мужчиной до туалета.
Вокзальный туалет в 1985 году — отдельный круг ада: запах аммиака, лужи на полу, две кабинки с отломанными замками.
Мужчина зашел, шатаясь, долго возился с ширинкой, потом сел на унитаз и… отключился. Просто закрыл глаза и засопел, свесив голову на грудь.
Андрей зашел следом и осмотрелся — никого. Время около обеда, толпа схлынула.
Он толкнул дверь кабинки и вошел. Мужчина не проснулся, дышал тяжело, с присвистом. Из кармана пиджака торчал уголок паспорта.
Руки не дрожали. Андрей привык действовать быстро и без лишних эмоций — детдом научил не рефлексировать, когда нужно выживать.
Он рывком вытащил паспорт. Темно-серая обложка, на ней золотом — герб СССР. Открыл: «Покровский Виктор Анатольевич, 1955 года рождения, уроженец г. Свердловска». Фото — мужчина трезвый, приличный. И достаточно похож на него.
Дальше — военный билет. Красно-серая книжечка, штамп о прохождении службы, звание «рядовой запаса». И обручальное кольцо на пальце — дешевое, но аккуратное.
Андрей секунду подумал. Кольцо — это деталь. В СССР к семейному положению относились серьезно. Женатый человек вызывал больше доверия, чем холостой бродяга.
Он снял кольцо с безымянного пальца спящего и надел на свой — почти подошло, только чуть болталось.
В карманах пиджака нашлись еще три рубля мелочью, носовой платок, мятный леденец и справка о командировке — в Зареченск, на завод «Красный двигатель», сроком на две недели. Справка была без фото.
Андрей сунул всё в свои карманы и посмотрел на спящего. Тот не шевелился. Сердце колотилось, но лицо оставалось спокойным.
— Прости, брат, — сказал он шепотом. — Ты не помрешь. Проспишься — пойдешь в милицию, восстановишь паспорт. А мне нужна твоя корочка. Всего на пару недель.
Он вышел из туалета, не оборачиваясь. Сначала просто шел, потом ускорился. Завернув за угол вокзала, Андрей присел на корточки и перевел дыхание.
Паспорт лежал во внутреннем кармане куртки. Теперь у него была легенда. Виктор Покровский, командировочный из Свердловска.
Приехал на завод «Красный двигатель» по вопросам поставок (Андрей понятия не имел, каких именно, но в СССР командировочных было много, и никто особо не вникал в детали).
Несколько дней назад ударился головой — отсюда потеря памяти, странное поведение, возможно, провалы.
Если спросят что-то по работе — разводить руками и ссылаться на амнезию. Если потребуют позвонить в Свердловск — сказать, что не помнит номера. Если поволокут в медпункт — там проверят, что рана на голове настоящая.
«Грубая легенда, — признался он сам себе. — Но сработать может. Главное — не лезть на глаза милиции. И найти бабку до того, как эта афера выплывет наружу».
Он посмотрел на обручальное кольцо на пальце. Впервые в жизни на нем было чужое кольцо.
Мужчина почувствовал что-то вроде гадливости, но тут же подавил в себе это чувство.
«Ты не Андрей, — сказал он себе. — Ты Виктор Покровский. Командировочный. Потерял память. Ищешь свою родственницу Лидию Сергеевну, которая живет в этом городе. Ты просто человек, который хочет разобраться в своем прошлом».
Он встал и пошел в город. Навстречу шла женщина с авоськой, в которой лежали три банки тушенки и буханка черного хлеба.
Андрей подумал, что голоден. У него в кармане лежало три рубля мелочью. Он купил булку с повидлом за двадцать две копейки и чай за восемь. Жевал и смотрел на прохожих.
«1985 год, — подумал он. — Скоро Чернобыль. Потом перестройка. Потом голодные девяностые. Я мог бы стать богатым — знаю, куда вкладывать, знаю, кто победит, а кто проиграет. Мог бы купить квартиру, построить бизнес. Жить как человек».
Он допил чай и смял стакан. «Но сначала — Лидия Сергеевна. Сначала — месть. А потом хоть потоп».
Он вышел на улицу Ленина, ту самую, где по плану была квартира бабки. В этом времени женщина там еще жила.
Через тридцать лет после ее смерти он придет к пустой квартире и ударится головой о надгробие.
Но сейчас — сейчас она была жива, здорова и, наверное, только что пришла с работы.
Андрей остановился у дома № 8, посмотрел на облупленный фасад. Дом выглядел почти так же, как в 2026-м, только без пластиковых окон и кондиционеров.
«Здравствуй, бабушка, — подумал он. — Я к тебе из будущего. Ты меня не ждала, да? А я пришел».
Чужие люди выходили из подъезда, несли портфели и папки. Андрей не стал подниматься.
Еще рано. Сначала — разведка. Нужно узнать, понять ее распорядок. Найти слабое место.
Андрей пошел по улице дальше, сжимая в кармане чужой паспорт. Впереди была война. И он собирался ее выиграть.