Вероника сказала это громко. Так, чтобы услышали все, кто сидел на скамейках в этот вторник. Я держала в руках бутылку с водой и почему-то начала отвинчивать крышку слишком медленно.
Тёма в это время съезжал с горки. Третий раз подряд. Он смеялся.
– Извини, не поняла, – сказала я.
– Шумит он, – Вероника поправила браслет на запястье. Тяжёлый, золотой, она его поправляет каждые две минуты, я давно заметила. – Кричит. Бегает. Орёт.
– Ему три года.
– А моему Славику четыре. И Лизе пять. И они так не орут. Спроси у Иры.
Ира сидела на соседней скамейке и делала вид, что листает телефон.
Мы ходим на эту площадку каждый день в шесть вечера. Тёме три года и два месяца. Он любит горку, песочницу и качели. Из дома он берёт одну машинку, синий самосвал с откидывающимся кузовом. Папа подарил на день рождения.
Я знаю здесь всех. Ира с Никитой. Маша с двойняшками. Бабушка Зина и её внук Серёжа. И Вероника, с Лизой и Славиком. Они переехали в наш дом полгода назад, из соседнего двора. И с первого дня стало понятно, что у нас на площадке появилась главная.
Она не кричит. Не ругается. Она просто распределяет. Кому на какой качели качаться. Кто за кем съезжает. Чья сейчас очередь у домика. И всё бы ничего, но Тёма в её систему не вписывался.
Сначала был шёпот. Я подходила к лавке, разговор обрывался. Отворачивалась к Тёме, продолжался. Один раз я услышала фразу про мальчика, который опять без панамки. Хотя у Тёмы была панамка. Просто он её снял и положил рядом с лейкой.
Я тогда сжала ремешок сумки. Сжала и разжала. По одному пальцу. Привычка с института, когда не хотелось плакать на парах.
Потом пошли замечания напрямую. То Тёма копает не там. То бежит не туда. То слишком быстро, то слишком близко к малышам.
Я молчала. Думала: ну, пусть. Дети, песочница, мелочи.
Через месяц был случай с машинкой. Тёма поставил синий самосвал на бортик песочницы и пошёл к качелям. Славик подошёл и взял. Тёма вернулся, увидел, потянул обратно.
– Это моё.
– Уже моё, – сказал Славик.
Подошла Вероника.
– Тёма, надо делиться. Ты разве не знаешь?
– Это его машинка, из дома, – сказала я.
– Ну и что? Он же не играет.
– Играет. Он отошёл на минуту.
Вероника посмотрела на меня так, будто я сказала что-то стыдное. Потом наклонилась к Славику и громко, чтобы все слышали, разрешила ему играть с чужим. Сказала, что мальчик нежадный.
Я забрала самосвал сама. Положила в коляску. Тёма потом плакал. Не от того, что забрали. От того, что забрала мама. Пальцы снова занялись ремешком. По одному.
И вот теперь, вторник. Бутылка с водой. Браслет. Ира с телефоном, который, я видела, уже погас.
– Юль, ну ты сама подумай, – Вероника заговорила мягче, как будто извиняясь за грубость. – Нам всем тут тяжело. Мамы устают. А когда твой бегает и визжит, это же стресс.
– Стресс.
– Да. Может, вам на другую площадку походить? За домом есть, у магазина. Там как раз поменьше детей.
Я посмотрела на Иру. Она наконец оторвалась от телефона. Не на меня смотрела, в сторону.
Я открыла рот, чтобы ответить. И в этот момент услышала за спиной маленькие шаги.
К скамейке подошёл Славик. В руках у него был синий самосвал. Тот самый.
– Мам, Тёма дал, – он показал самосвал Веронике. – Сам дал. Сказал, я могу поиграть, пока он на качели.
Вероника замерла.
– Положи на место.
– Но он сам дал. Он добрый. И вчера давал. И позавчера. Только ты сказала, что нельзя брать.
Тишина. Маша с двойняшками подняла голову. Бабушка Зина перестала вязать. Ира убрала телефон в карман.
– Слава, – Вероника попыталась улыбнуться, – положи, я сказала.
– Мам, а почему ты говоришь, что Тёма плохой? Он же мне всегда даёт. И в догонялки со мной бегает. Он мой друг.
Я наклонилась к Славику. Не к Веронике, к Славику.
– Можешь поиграть. Тёма не против.
– Спасибо, тётя Юля.
Славик убежал к песочнице. Самосвал гудел у него в руках. Тёма съехал с горки, увидел Славика и тоже побежал к нему. Они встретились у бортика, и Тёма показал, как откидывается кузов.
Я выпрямилась. Посмотрела на Веронику. Браслет она больше не поправляла. Держала его двумя пальцами, как будто хотела снять.
– Знаешь, – сказала я, – шумный ребёнок не порок. Двуличный взрослый, вот это порок.
– Что ты сейчас сказала?
– Я сказала: мой сын громкий. Это правда. А ещё он делится. Это тоже правда. А про вашу версию правды пусть ваш Славик подрастёт и сам разберётся.
Вероника открыла рот. Закрыла. Открыла снова.
– Я просто хотела как лучше для всех.
– Для всех, – повторила я. – Понятно.
И села на ту самую скамейку, где раньше сидела Ира. Ира тихо подвинулась.
Мы остались до семи. Тёма со Славиком построили крепость из песка. Лиза присоединилась, принесла формочки. Вероника сидела отдельно, на самой дальней скамейке. Браслет лежал рядом с ней, на сумке. Она его сняла.
Когда я везла коляску домой, Тёма уснул, не доев печенье. В кулаке у него был зажат синий самосвал. Папа подарил, я уже говорила.
Я думала всю дорогу: правильно ли я ответила. Может, надо было мягче. Может, надо было промолчать ещё раз. Завтра ведь снова туда идти.
А потом вспомнила голос Славика. Как он сказал про Тёму. Что друг.
Пальцы лежали на ручке коляски ровно. Не сжимались.
Наверное, я всё сделала правильно. Наверное.