Жил по соседству со мной, через два двора, Прохор Ильич. Крепкий еще старик, жилистый, руки в мозолях шершавых от постоянной работы в огороде да в сарае. Здоровался он всегда кивком, улыбался редко, только глаза из-под кустистых бровей смотрели внимательно и цепко.
Но была у Прохора в просторной избе одна вещь, о которой в селе вслух не говорили. Под старой железной кроватью с пуховой периной, хранился потертый дерматиновый футляр. Тяжелый, с потемневшими металлическими застежками. Тридцать лет он там лежал, покрываясь серой пылью, которую Ильич даже веником не сметал. В этом футляре спал баян.
Эх, милые мои, знали бы вы, каким был Прохор в молодости! Мы-то с ним ровесники почти. Помню, как сейчас: летний вечер, пахнет цветущей липой и парным молоком, а у старого клуба на деревянном крыльце сидят двое. Прохор и Петька, друг его закадычный, ближе братьев родных они были. Петька все больше на гармони наяривал, а Прохор меха баяна растягивал так, что звук над всей рекой летел. Ни одна свадьба, ни одни проводы без их музыки не обходились. Девчата каблуки стаптывали до дыр, выплясывая под их переливы.
А потом случилась беда горькая. Тридцать лет назад это было. Поехали мужики на дальнюю делянку лес валить для нового коровника. Там и произошло непоправимое. Ствол тяжелый, сосновый, пошел не в ту сторону. Петька успел Прохора в сугроб откинуть, а сам... Ох, тяжело вспоминать. На моих руках Петька и угас, пока мы его на санях к трассе везли, чтоб "скорой" передать .
С того страшного дня Прохор замкнулся. Вернулся с кладбища, снял баян с плеча, положил в футляр и задвинул под кровать. И всё. Будто отрезало. Ни разу за тридцать лет кнопок не коснулся. Сколько соседи ни просили, сколько ни уговаривали - лицо его сразу темнело, скулы сжимались так, что кожа белела, и он молча уходил со двора. Музыка стала для него не радостью, а памятником по ушедшему другу.
И вот, что приключилось тем летом. Привезли к Прохору погостить внука, Ванюшку. Родители мальчонки на работе с утра до ночи пропадали, вот и отправили сорванца к деду на свежий воздух. Ване лет десять было - самый такой возраст, когда глаза горят, нос везде сунуть надо, а на месте и пяти минут не усидеть.
Я как раз в то утро зашла к Ильичу. Погода менялась, вот я и решила проведать, давление старику измерить. Сидим мы в горнице. Ходики на стене тикают: тик-так, тик-так. Пахнет сушеными яблоками и печной золой. Я тонометр качаю, на стрелку смотрю.
И вдруг слышим - шуршит что-то в спальне. Поворачиваю голову, а это Ванюшка, перемазанный в пыли, тянет из-под дедовой кровати тот самый тяжелый футляр. Пылинки так и заплясали в солнечном луче, что из окна падал.
Батюшки! Я на Прохора глянула, а он дышать перестал. Лицо посерело, рука, на которую я манжету надела, задрожала мелкой дрожью.
- А ну, не трожь! - гаркнул он глухо, словно из-под земли голос достал. - Положь, где взял!
Ванюшка от неожиданности на пол плюхнулся, глаза испуганные вытаращил.
- Деда, а что там? Тяжелое такое... - лепечет мальчонка.
- Не твоего ума дело. Сказал - не трожь! - Прохор тяжело поднялся, подошел и сам задвинул футляр ногой обратно под кровать.
Мальчишка шмыгнул носом и пулей вылетел на крыльцо. А Ильич опустился на табурет, сгорбился весь. Я ему молча водички в граненый стакан налила из графина, накапала успокоительных капель.
- Выпей, Ильич, - говорю тихонько, погладив его по шершавому плечу. - Не кричи на мальца. Он же не со зла, любопытно ему.
Он выпил залпом, стакан об стол стукнул. Смотрит в окно пустым взглядом и говорит:
- Знаю, Семёновна. Да только... словно кипятком меня ошпарило. Лежит он там, и пусть лежит. Нельзя мне к нему прикасаться.
Я только вздохнула. Собрала свою сумку старенькую и ушла. Думала, на этом дело и закончится. Да не тут-то было! Внук-то в деда пошел, упрямый.
Дня через три иду я мимо Прохорова двора. Утро тихое, роса еще на траве блестит, где-то корова мычит протяжно. И вдруг слышу... Господи помилуй! Из сарая, где у Ильича вилы да пустые ведра хранились, раздаются такие звуки, будто старая немая птица кричит или ржавые ворота на ветру скрипят. Звук рваный, фальшивый, режущий.
Подошла я к забору, заглянула во двор. Сидит Ванюшка на перевернутом деревянном ящике. Баян дедов на колени взгромоздил. Инструмент огромный, мальчонке чуть ли не до подбородка достает. Ремни кожаные, потрескавшиеся от времени, с худеньких плеч сползают. А Ваня пыхтит, лоб испариной покрылся, тянет тяжеленные меха изо всех силенок и по перламутровым кнопкам наугад пальцами тычет.
Баян хрипит, стонет, задыхается пылью.
Тут скрипнула дверь избы, и на крыльцо вылетел Прохор. В распахнутой рубахе, седые волосы растрепались. Шагнул он в сапогах по двору - тяжело так, решительно. Я дыхание затаила. Ну, думаю, всё, сейчас отберет баян, и влетит нашему пострелу по самое не балуйся.
Подошел дед к сараю. Ваня замер. Сжался весь комочком, глаза зажмурил в ожидании грозы.
А Прохор стоит. Молчит. Минуту стоит, вторую. Только слышно, как ветер в листьях старой березы шумит. Смотрю я на старика, а у него руки вдоль туловища висят, и пальцы сжимаются-разжимаются. Он смотрел на этот баян, на эти измученные меха, и, видимо, что-то в нем самом в этот момент ломалось. С треском ломалось, освобождая то, что три десятка лет было заперто.
- Не так тянешь, - вдруг произнес Ильич хрипло, едва слышно. - Порвешь меха, дурень.
Ванюшка открыл глаза, заморгал пушистыми ресницами.
- Дай сюда, - сказал дед и протянул свои большие, узловатые руки.
Прохор тяжело опустился на широкую деревянную колоду, что стояла у сарая для рубки дров. Взял баян. Бережно так взял, словно ребенка малого на руки принял. Рукавом рубахи смахнул серую пыль с лакированного черного бока.
Просунул руки в старые ремни. Поправил на плечах. И закрыл глаза.
Я стояла у забора, боясь пошевелиться. Казалось, даже птицы петь перестали в нашем Заречье.
Прохор положил загрубевшие пальцы на кнопки. И потянул меха. Сначала робко, неуверенно. Они, сердешные, заскрипели, застонали натужно - кожа-то за тридцать лет пересохла, загрубела, того и гляди по швам расползется. Чистого звука, конечно, уже не было. Баян дышал тяжело, с сиплым присвистом, пара кнопок запала.
Да только Прохору это не мешало. Пальцы его, забывшие, казалось, всё на свете, вдруг сами вспомнили нужный узор. Сквозь этот старческий хрип рассохшегося дерева и жесткой кожи пробилась наша «Одинокая гармонь». Инструмент в его руках плакал, задыхался, но пел! Мелодия поплыла над двором, такая щемящая и родная, что аж дух перехватило, а в горле ком встал.
Я смотрела на лицо Ильича и видела чудо. Жесткие морщины его разгладились. Он словно помолодел лет на тридцать. Но вдруг из-под закрытых век по щекам, по изрезанной ветрами коже покатились слезы. Крупные, горькие, долгожданные. Они падали прямо на старые кожаные меха, впитываясь в них без следа.
Прохор плакал и играл. И в этой мелодии было всё. И их заливистый смех с Петькой, и теплые летние вечера, и девичьи улыбки, и та страшная зимняя дорога до больницы. Он выговаривал баяном ту боль, которую не мог облечь в слова все эти долгие годы. Он просил прощения у друга и прощал себя самого.
Смолкла знакомая мелодия. Последний, протяжный аккорд медленно растворился в утреннем воздухе, улетел куда-то за лес.
Прохор опустил голову, тяжело дыша. Быстро-быстро, по-мальчишески, вытер мокрое лицо тыльной стороной ладони. Отвернулся, чтобы внук не видел его слез. Стыдился, видать, своей стариковской слабости перед мальцом.
А Ванюшка... Ох, правду говорят, что дети сердцем больше нашего понимают. Не стал он спрашивать, почему деда плачет. Не стал жалеть его словами пустыми. Мальчишка просто подошел вплотную, присел на корточки у самых дедовых сапог, заглянул снизу вверх своими ясными глазищами и тихонько попросил:
- Деда... А покажи, как вот ту белую кнопочку нажимать, чтобы так громко гудело? Сыграешь еще?
Прохор вздрогнул. Посмотрел на внука. Перевел взгляд на баян. И вдруг... губы его дрогнули, и он робко, сквозь непросохшие слезы, улыбнулся.
- Сыграю, Ванька, - голос его сорвался, но зазвучал теплее. - Отчего ж не сыграть. Садись рядом. Смотри сюда...
Я тихонько отошла от забора и побрела к своему медпункту, вытирая глаза концом платка. На душе было так светло и тихо, словно после теплого летнего дождя.
А вы как считаете, милые мои? Случалось ли вам вот так, в отчаянии, получить помощь от того, от кого совсем не ждали?
Если по душе пришлась история - обязательно подписывайтесь. Будем вместе вспоминать, плакать и от души радоваться простым вещам.
Огромное вам человеческое спасибо за каждый лайк, за комментарий, за то, что остаётесь со мной. Отдельный, низкий поклон моим дорогим помощникам за ваши донаты - это большая поддержка ❤️
Ваша Валентина Семёновна.