— Слышь, чайник поставь.
Тамара Петровна вошла в прихожую, не разуваясь, прошла по коридору в тапках с улицы — до кухни тянулся мокрый след. Бросила сумку на табурет. Ира стояла у плиты, держала в руке тёрку. Был восьмой час вечера её сорок седьмого дня рождения.
— И блинов нажарь, я у Зинки чаю не пила толком.
Ира поставила чайник.
С утра в квартире было пусто и тихо. Сергей с Костей уехали на рыбалку затемно — она слышала, как они гремели спиннингами в коридоре, как Костя ругался, что забыл термос. Свекровь ушла к подруге к полудню. От семьи за весь день — ни звонка, ни сообщения. Ира сходила в «Магнит», купила себе кусок наполеона по акции за триста сорок и съела его на кухне одна, стоя, глядя в окно на парковку. Потом постирала Костины носки — пятый год она стирала Костины носки, — выгребла из слива в ванной чужие тёмные волосы и легла было с книгой.
Сорок семь. Никто не вспомнил.
Чайник засвистел. Ира залила заварку, поставила чашку перед свекровью.
— А блины?
— Блинов нет, — сказала Ира.
— Это как нет? — Тамара Петровна подняла на неё глаза. — Утром же мука была.
— Мука есть. Блинов нет.
Свекровь поджала губы, но смолчала — отхлебнула, обожглась, чертыхнулась.
В прихожей щёлкнул замок. Вернулись рыбаки — от обоих несло холодом, рекой и пивом. Сергей чмокнул мать в макушку, прошёл мимо жены к холодильнику. Костя плюхнулся на стул, закинул ногу на ногу.
— Ир, а Ир. — Он стянул носок, бросил под стол. — Погладь мне голубую рубашку, а? У меня свидание в девять. Опаздываю уже.
Ира домыла тёрку. Вытерла руки полотенцем. Повесила полотенце на крючок.
— Утюг в шкафу, — сказала она. — В прихожей, на верхней полке.
На кухне стало тихо. Костя моргнул, будто не расслышал.
— Чего?
— Утюг. В шкафу.
— Совсем оборзела. — Тамара Петровна поставила чашку. — Слышь, ты чего это? Парню на свидание, а ты ему — «в шкафу».
— Парню тридцать восемь, — сказала Ира.
Она сказала это ровно, без нажима, как сообщают прогноз погоды.
Костя засопел, ушёл в комнату. Через минуту оттуда донеслось шипение утюга и сквозь стену — ругань: он, оказывается, умел. Сергей сел за стол, уткнулся в телефон. Молчал. Это он умел лучше всего.
Трёшка на Профсоюзной — Сергея, ему от родителей. Тамара Петровна переехала к сыну «на пару месяцев» восемь лет назад, когда схоронила мужа. Костя въехал «временно» после развода — шёл пятый год. Ира пришла в эту квартиру женой и за семь лет стала в ней прислугой, которую почему-то ещё и кормят упрёками.
— Я, между прочим, весь день на ногах, — продолжала свекровь, входя во вкус. — А ты сидишь тут, барыня. Зарплату большую получаешь — и нос воротишь. Блинов ей жалко.
— Не жалко, — сказала Ира. — Не хочу.
— Не хочу! — передразнила Тамара Петровна. — А кто тебя спрашивает, хочешь ты или нет?
Ира убрала тёрку в ящик. Закрыла ящик.
— Ты тут вообще никто. — Голос свекрови поднялся на полтона. — Запомни: мы тебя в нашу квартиру пустили. По доброте. А ты тут права качаешь. Сергей, ты слышишь, что твоя вытворяет?
Сергей не поднял головы.
— Ма, ну хватит, — пробубнил он в телефон.
Не «не смей так с моей женой». Не «мама, это и её дом». А «хватит» — обоим сразу, чтоб только отстали. Ира посмотрела на макушку мужа, на пробивающуюся плешь, которую он зачёсывал, и поняла, что смотрит на чужого человека.
Вот теперь — спокойно.
— Квартира на Профсоюзной ваша, — сказала Ира. — Это правда. Сергея, ему родители оставили. Я тут гость.
— Ну вот, — удовлетворённо кивнула свекровь.
— А двушка на Академической — моя.
Тишина.
— Какая двушка? — Тамара Петровна нахмурилась.
— Бабушкина. Досталась по наследству в две тысячи девятом. До брака. Я её сдавала всё это время. На счёте четыре миллиона двести.
Она говорила цифры так, будто читала их с выписки — потому что выписку она и правда смотрела не далее как вчера, лёжа с книгой, которую так и не открыла.
Сергей наконец поднял голову.
— Какая Академическая? — сказал он. — Первый раз слышу.
— Вот именно, — сказала Ира.
И это было хуже любого крика. Семь лет рядом — и он впервые слышит, что у его жены есть квартира. Не потому что она прятала. Потому что он ни разу не спросил.
Тут бы и финал — козырь выложен, противник повержен. Но карта эта не сыграла так, как сыграла бы в кино.
— И что? — Тамара Петровна оправилась первой. — Есть у тебя квартирёнка — и слава богу. Сиди тут, не выпендривайся. Куда ты пойдёшь в сорок семь? Кому ты там нужна, одна? — Она прищурилась, нащупывая. — Детей не нажила, мужа держать не умеешь. Будешь там куковать в своей двушке как сыч.
Удар пришёлся точно. Ира поставила на стол чашку, которую держала, — поставила тихо, без стука. Помолчала.
— Может, и буду, — сказала она. — Куковать. Одна.
Голос не дрогнул.
— Зато без вас.
Сергей смотрел на неё так, будто впервые увидел. Открыл рот. Закрыл. И — ничего. Не встал, не подошёл, не сказал. Костя в комнате выключил утюг.
Никто из мужчин в этой квартире не сказал за неё ни слова. Ира этого, в общем, и не ждала. Просто хотела убедиться окончательно.
Она убедилась.
Утром она собрала два чемодана. Не металась по квартире, не швыряла вещи — складывала, как складывала всегда, аккуратно, по стопкам. Документы, ноутбук, две пары обуви. Турку из шкафчика брать не стала — турку она ещё месяц назад тихонько отнесла на работу, к коллеге Лене.
Сергей перехватил её в коридоре. Стоял в трусах и футболке, помятый, загораживал дверь.
— Ир. Ну ты чего. Давай поговорим.
— О чём?
— Ну… вспылила, бывает. Мать старая, ляпнула. Костя дурак. Давай не будем горячку пороть.
— Я не вспылила, — сказала Ира. — Я уезжаю.
— Да куда ты денешься-то.
Она не ответила. Сняла с холодильника магнит — белую «Хозяюшку» в синем фартуке. Подержала в руке. Положила на тумбочку в прихожей. Не забрала.
Дверь за ней закрылась мягко.
На Академической пахло пылью и нежильём — последние квартиранты съехали в августе, с тех пор стояла пустая. Ира открыла окна. Достала из чемодана турку — забрала у Лены по дороге. Сварила кофе, выпила стоя у окна. За окном был чужой двор, незнакомые тополя, гаражи.
Потом легла. Поперёк кровати, как не ложилась лет двадцать. Было три часа дня. Будильник она не заводила.
Спала до вечера.
Дальше — то, что доходило обрывками, через бывшую соседку по лестничной клетке, Валентину, которая звонила «просто узнать, как ты, а то у вас там, говорят, страсти».
В октябре Костю забрали в наркологию — допился до белой горячки прямо на той самой кухне, гонялся за матерью с табуреткой, соседи вызвали. Свидание, на которое он гладил рубашку, кончилось ничем, как и все его свидания.
Тамара Петровна в ноябре поскользнулась на улице у подъезда, сломала шейку бедра. Слегла. Наняли сиделку — сиделка продержалась три недели и ушла, сказав в дверях: «Я всякое видала, но ваша мать — невыносимая женщина». Сергей с матерью теперь грызлись каждый день из-за размена: ей хотелось денег, ему — покоя, а Костя из наркологии слал голосовые, что доля квартиры и его тоже.
— Они там друг друга поедом едят, — докладывала Валентина. — А ты-то как, Ир?
— Нормально, — говорила Ира. — Кофе вот пью.
В декабре, в среду, в дверь позвонили.
Сергей. В руках — коробка «Коркунова» и бутылка «Хеннесси». На нём была голубая рубашка — та самая, Костина, которую тогда гладили на свидание; видимо, перешла по наследству. Постарел. Глаза виноватые.
— Можно? — спросил.
Ира не отступила от двери.
— Мать в пансионат определил, — заговорил он быстро. — Платный, хороший. Костю закодировали. Квартиру разменяли, мне однушка осталась. Я всё понял, Ир. Один остался. Давай попробуем заново, а? Я изменился.
Он протянул конфеты. Она не взяла.
— Заходи на чай, — сказала Ира.
Лицо его дрогнуло, потеплело.
— Раз в месяц. По средам. С семи до девяти.
— В смысле? — не понял он.
— В прямом. Чай — пожалуйста. Жить — нет.
Она посмотрела на него спокойно, без злости, без торжества. Как смотрят на человека, с которым когда-то жили под одной крышей.
— Подумай, нужен ли тебе чай на таких условиях. Если да — двадцать пятого числа, в семь.
И закрыла дверь. Мягко, как тогда.
На холодильнике у неё было пусто — ни магнитов, ни записок, ни чужих расписаний. Чистая белая дверца.
Она прошла на кухню и налила себе остывший кофе из турки.