Рассказ.Глава 6.
Вторник выдался хмурым, но сухим. Октябрьское солнце, бледное и холодное, выглядывало из-за туч только на мгновение, чтобы тут же спрятаться за свинцовой стеной. Анфиса встала затемно, ещё до петухов, вымылась из рукомойника ледяной водой, надела самое чистое платье — то самое, ситцевое, дочкино, которое подарила Фёкла Терентьевна. Волосы туго заплела в две косы, уложила их венцом вокруг головы, как делали замужние бабы — чтобы выглядеть постарше и солиднее. Поверх накинула тёплый, хотя и дырявый, платок.
Бумаги — свидетельство и прошение — лежали за пазухой, прижатые к телу. Она то и дело трогала их через ткань, проверяя, не выпали ли. На душе было муторно, как перед экзаменом, которого боишься и одновременно ждёшь.
Катерина ещё спала. Марфа Степановна, которой стало лучше, возилась на кухне с самоваром, покряхтывала. Купец ушёл в лавку — сегодня был базарный день, покупателей ждали много.
— Ты куда это нарядилась? — спросила Марфа Степановна, увидев Анфису в чистом платье.
— Нешто в церковь?
— По делу, — уклончиво ответила та. — К Фёкле Терентьевне. Она больна, помочь обещалась.
— Иди, — разрешила хозяйка. — Только к обеду вернись. Катерина без тебя плакать будет.
Анфиса кивнула и выскользнула за дверь.
****
Земская управа помещалась в каменном здании на Соборной площади, напротив собора, с колоннами и высокими окнами. Анфиса никогда не была внутри таких домов — только проходила мимо, робея и ускоряя шаг. Теперь пришлось подняться на крыльцо, толкнуть тяжёлую дверь с бронзовой ручкой.
Внутри пахло воском, мастикой и старыми бумагами. Швейцар в мундире с медными пуговицами сидел у входа, дремал. Увидев Анфису, он открыл один глаз, окинул её небрежным взглядом.
— Куда, красавица?
— К земскому начальнику. По делу.
— Записана?
— Нет. Мне сказали, он принимает по вторникам и пятницам, с десяти.
— Десять ещё не били, — швейцар зевнул, указал на деревянную скамью в углу. — Жди. Как начнёт, выйдет секлетарь, позовёт.
Анфиса села на скамью, прижала к себе узелок с бумагами. Сердце колотилось. В приёмной было холодно, пахло сыростью, по углам гуляли сквозняки. Постепенно подтягивались другие посетители — мужики в тулупах, бабы в платках, один мастеровой с закопчённым лицом. Все сидели молча, изредка перешёптывались. Анфиса старалась не смотреть на них, чтобы не выдать страха.
Ровно в десять открылась дверь в кабинет, и оттуда вышел молодой человек с бакенбардами, в вицмундире — секретарь. Он держал в руке список, начал выкликать фамилии. Мужики поднимались, уходили внутрь, возвращались — кто с радостным лицом, кто с мрачным. Анфиса ждала, когда назовут её.
Но её фамилии в списке не было.
Наконец все перебывали. Секретарь посмотрел на неё, нахмурился.
— Ты чья?
— Анфиса Горяева, сирота из приюта Святой Ксении. Мне сказали — земский начальник принимает без записи.
— Ну, сказали — не значит, что правда, — буркнул секретарь. — У нас приём только по записи. Приходи через неделю.
У Анфисы упало сердце. Через неделю — это ещё семь дней ждать, а купец не отпустит, а Катерина не даст уйти, а бумаги могут потеряться, а...
— Голубчик, — сказала она, вставая и делая шаг к секретарю, — миленький, я из приюта беглая, меня ищут. Мне каждая минута дорога. Пустите, Христа ради. Я на минуту.
Секретарь помялся, посмотрел на неё — на рыжие косы, на зелёные глаза, на дрожащие губы. Вздохнул.
— Ладно, рыжая . Заходи. Только быстро. И без слёз, начальник этого не любит.
****
Кабинет земского начальника был большим, с высокими потолками, заставленным шкафами с делами. На столе — чернильный прибор, графин с водой, тяжелая печать на подставке. У окна, в кожаном кресле, сидел человек лет пятидесяти, полный, с лысиной, с усами вниз, как у жандарма. Одет в сюртук, на груди — орден. Глаза маленькие, блеклые, равнодушные.
— Кто такая? — спросил он, не поднимая головы от бумаг.
— Анфиса Горяева, ваше высокоблагородие, — Анфиса поклонилась в пояс, как учили в приюте. — Сирота, из приюта Святой Ксении. Сбежала, потому что хотели продать. Живу у добрых людей, работаю. Прошу выдать мне свидетельство на жительство, как сироте бесприютной.
Она вытащила из-за пазухи бумаги, протянула их дрожащей рукой. Начальник взял, надел очки, начал читать. Читал долго, шевеля губами. Анфиса стояла, затаив дыхание, и смотрела на него, как на судью перед казнью.
— Из приюта, говоришь, сбежала, — проговорил он наконец. — А это — уголовщина. За побег из казённого заведения — наказание. Тебя могли бы вернуть и высечь.
— Так ведь продать хотели, — повторила Анфиса, и голос её дрогнул. — На ярмарку, господам из губернии. Как товар.
— Доказательства есть?
— Нету.
— То-то. — Он положил бумаги на стол, снял очки. — Свидетельство я тебе могу выписать. Но с условием: ты должна находиться под надёжным надзором. Кто твои поручители?
— Поручители? — Анфиса растерялась. — У меня никого нет. Фёкла Терентьевна, старуха, что меня приютила, она может поручиться.
— Фёкла Терентьевна — это кто? По документам?
— Она... вдова. Живёт на Полевой улице. Своим домом.
Начальник вздохнул, потянулся к графину, налил воды, выпил.
— Слушай, девка. Закон есть закон. Без поручителей — никак. Но... — он помолчал, снова надел очки. — Ты говоришь, работаешь у купца Свешникова?
— Да, у Григория Ефимыча.
— Знаю такого. Он человек уважаемый, член городской думы. Если он за тебя поручится — вопрос решён. Ступай к нему, пусть напишет бумагу, что берёт тебя под свою ответственность. С печатью. И приходи в пятницу. Тогда и свидетельство получишь.
Анфиса похолодела. Свешников, который только что не отпускал её, который хотел задержать ещё на полгода, — он напишет поручительство? Никогда. Ему выгодно, чтобы она была без документов, бесправной, на побегушках.
— Ваше высокоблагородие, — начала она, — купец не согласится. Ему выгодно, чтобы я...
— Не согласится — значит, нет тебе свидетельства, — перебил начальник. — Всё, свободна. Следующий!
Он махнул рукой, и секретарь, стоявший у двери, взял Анфису за локоть, вывел в приёмную.
*****
Она вышла на крыльцо управы и села на ступеньку, обхватив колени руками. Ветер трепал волосы, срывал с головы платок. Внизу, на площади, толпился народ, звенели колокола, торговали с лотков мочёными яблоками и калёными орехами. Мир жил своей жизнью — шумной, равнодушной, сытой. А она сидела на холодном камне и чувствовала, как последняя надежда утекает сквозь пальцы, как вода.
«Что теперь? — думала она. — Идти к купцу? Просить? Он рассмеётся мне в лицо. Или, хуже того, согласится, но поставит условие: оставайся у меня навечно.
Сделает меня своей рабой на бумаге».
Она поднялась, машинально перекрестилась на купол собора и побрела прочь. Ноги несли её к Фёкле Терентьевне — других советчиков не было.
Старуха встретила её на пороге, как будто ждала.
— Ну что, касатка? Дал печать?
— Нет, — Анфиса упала на лавку, закрыла лицо руками. — Говорит, нужны поручители. Или купец Свешников чтобы поручился. А купец не поручится. Он меня держать хочет без бумаг, чтобы я у него на побегушках гнила.
Фёкла Терентьевна села рядом, помолчала. Потом сказала:
— А ты попроси у купца. Не за так, а в обмен.
— На что?
— А на то, что ты останешься у него работать ещё на полгода после получения свидетельства. Напишите расписку. Ему выгода — он получит рабу на полгода, тебе — документ. А через полгода — воля.
Анфиса подняла голову, посмотрела на старуху покрасневшими глазами.
— А если он обманет? Если расписку порвёт или скажет, что я должна навечно?
— Тогда ты пойдёшь к земскому начальнику с жалобой. Он купца не любит — они по торговым делам судились. Встанешь на его сторону — глядишь, и поручительство найдётся.
Это было рискованно. Это было почти безумно. Но другого выхода не было.
— Ладно, — сказала Анфиса, вставая. — Попробую. А если не выйдет — убегу. В Сибирь.
На Камчатку. Куда глаза глядят.
— Не торопись, — остановила её старуха. — Завтра пойдёшь. Сегодня отдохни, голову остуди. А я схожу к писарю, спрошу, как такую расписку составить, чтобы купец не обманул.
Анфиса кивнула, обняла старуху и, не сказав больше ни слова, пошла обратно в лавку — к Катерине, к Марфе Степановне, к купцу с его масляным взглядом. Идти было трудно, но ноги несли сами.
«Ничего, — думала она. — Я пережила приют, побег, лес, старого мужика, сарай с косым, равнодушие чиновников. Переживу и это. А там — воля. Настоящая».
*****
В лавке, как назло, купец был в хорошем настроении — выгодно продал партию сукна, получил задаток. Он даже улыбнулся Анфисе, когда та вошла.
— Где шастала? — спросил без злобы.
— К Фёкле Терентьевне ходила, — ответила она. — Можно с вами поговорить, Григорий Ефимыч? Дело есть.
Купец поднял брови, отложил счёты.
— Говори.
— Мне к земскому начальнику ходить надо, свидетельство на жительство получать. Без поручителей не дают. Вы у нас человек уважаемый, вас послушают. Напишите поручительство, а я за это останусь у вас работать ещё на полгода. По расписке. Через полгода уйду — и без обид.
Купец долго смотрел на неё, потом усмехнулся, покачал головой.
— Умная, рыжая. Не ожидал. — Он почесал бороду. — А что мне с того, что ты ещё полгода поработаешь?
Ты и так у меня работаешь, пока я не прогоню.
— А я могу уйти, — сказала Анфиса твёрдо. — Без документов, но уйти. В Сибирь. В другом городе меня не найдут. А вы останетесь без работницы. Катерина без няньки. Жена больная.
Ищите другую дуру.
Купец нахмурился, но не рассердился. Подумал.
— А если я не соглашусь?
— Тогда я завтра же уйду. И поручительство не понадобится.
Сказав это, Анфиса сама испугалась своей смелости. Но отступать было поздно. Она стояла перед купцом прямая, как струна, сжав кулаки за спиной, и смотрела ему в глаза — зелёные, вольные, дикие.
Купец крякнул, отвернулся к окну. Долго молчал. Потом сказал:
— Ладно. Хитрая ты, бестия. Иди к писарю, составляйте расписку. Завтра подпишем. Послезавтра иди к начальнику, получи своё свидетельство. А через полгода — скатертью дорога. Только смотри, чтобы Катерина не плакала. Если она будет плакать — я тебя и с паспортом найду.
— Не будет, — пообещала Анфиса. — Я сама к ней буду ходить. По воскресеньям.
Купец махнул рукой, отпуская её.
Анфиса вышла из лавки, спустилась в кухню и там, прижавшись к тёплому боку печи, дала волю слезам. Плакала она долго, навзрыд, уткнувшись в фартук, — первый раз за много недель не от боли и страха, а от облегчения.
«Кажется, получится, — сквозь слёзы думала она. — Кажется, вырываюсь».
В углу ворочалась Агафья, кухарка, привыкшая к её странностям, и не мешала.
****
На следующий день к вечеру расписка была составлена и подписана. Фёкла Терентьевна привела писаря Леонтия Ильича — трезвого, вымытого, с пером и чернильницей.
Расписку написали в двух экземплярах, по всем правилам, со свидетелями — дворником Филиппом и самим писарем.
Купец поставил подпись и печать. Анфиса — кривой крестик. Один экземпляр остался у купца, другой Анфиса спрятала за пазуху, туда же, где лежали бумаги к земскому начальнику.
Ночью она почти не спала. Лежала в своей каморке, прислушивалась к дыханию дома — скрип половиц под шагами купца, кашель Марфы Степановны, ровное дыхание Катерины. И думала о завтрашнем дне. О пятнице. О том, как она снова пойдёт в управу, положит на стол бумаги, и земский начальник, может быть, посмотрев на неё своими равнодушными глазами, скажет: «Хорошо. Получи своё свидетельство».
Она знала, что свидетельство — это не паспорт, не полная свобода. Это маленький клочок бумаги с синей печатью, который может сгореть, потеряться, который полицейский может не признать. Но это был первый её документ. Первое доказательство, что она — не вещь, не беспризорная тварь, не раба. А человек.
И за этот клочок она была готова бороться. Зубами, ногтями, криком, слезами, расписками, любыми унижениями. Потому что человек без бумаги — ничто. А с бумагой — уже почти кто-то.
За окном завывал ветер, срывал последние листья с деревьев. Где-то вдалеке лаяли собаки. И Анфисе казалось, что они лают ей — провожают, желают удачи. Или, наоборот, предупреждают.
Она закрыла глаза и прошептала в темноту:
— Завтра. Завтра всё решится.
******
В пятницу утром Анфиса встала затемно, ещё до первых петухов.
Ночь не спала — всё думала о предстоящем визите к земскому начальнику. Казалось, что от одного этого похода зависит вся её жизнь: если печать ляжет на бумагу — она свободна, если нет — снова придётся бежать, прятаться, вымаливать.
Оделась она особенно тщательно. Платье — то самое, ситцевое, подаренное Фёклой Терентьевной, — выстирала накануне с золой, выгладила горячим утюгом. Волосы заплела в две косы, уложила короной. В узелок положила заветную расписку, свидетельство от писаря, прошение. Сердце билось где-то в горле.
Марфа Степановна, которой стало совсем хорошо, сама подала Анфисе кружку парного молока и краюху свежего хлеба.
— Иди с Богом, — сказала она. — Только возвращайся скорее. Катерина соскучилась.
Купец, увидев её в прихожей, буркнул: «Не задерживайся. Сегодня привоз нового товара, будешь помогать разгружать». Но в глазах его было что-то новое — не то уважение, не то зависть. «Иди уж, иди, вольная птица».
Анфиса вышла за ворота. Утро было холодное, но ясное. Солнце только поднималось из-за крыш, окрашивая небо в розовое и золотое. На Соборной площади уже собирался народ — бабы с корзинами, мужики с телегами, чиновники в вицмундирах, спешащие на службу.
Она шла быстро, почти бегом, боясь опоздать или струсить на полпути. Мысли путались, но одна была главной: «Сегодня — свидетельство. Завтра — свобода. Ещё немного потерпеть».
До управы оставалось всего ничего — свернуть за угол, пройти мимо пожарной каланчи, и вот она, Соборная площадь. Анфиса уже видела знакомые колонны, когда из-за угла выскочили двое.
Мужики — один высокий, худой, с рябым лицом, другой приземистый, с бычьей шеей, в засаленном картузе. Они загородили ей дорогу, переглянулись.
— Горяева? — спросил рябой, щурясь.
Анфиса попятилась, но сзади кто-то взял её за локоть. Третий — старый, знакомый, с клюкой. Мелькнула шальная мысль: Михей? Нет, не Михей. Другой. С морщинистым, злым лицом.
— Она самая, — сказал старик и противно ухмыльнулся. — Рыжая, глаза зелёные. Беглянка из приюта.
— Я никуда не пойду! — крикнула Анфиса, пытаясь вырваться. Но бычешеий мужик схватил её за запястья, заломил руки за спину. Больно, до хруста.
— Тихо, дура, — прошипел он. — Велено доставить живьём. Не дёргайся — хуже будет.
Они потащили её в переулок, к подводе, крытой брезентом. Анфиса брыкалась, кричала, звала на помощь. Но прохожие отворачивались — мало ли, муж жену учит, или хозяин беглую работницу ловит. Никто не вмешивался.
Её втолкнули в телегу, набросили на голову мешковину, связали руки верёвкой. Она задыхалась, плакала, но сквозь грубую ткань слышала только равнодушный говор мужиков да стук копыт.
— Куда везём? — спросил один.
— К становому. Потом — в приют. А там — как судья решит.
Телега тронулась, и Анфиса потеряла счёт времени и дороги.
*****
Очнулась она в холодной, каменной комнате — волостном правлении, как она поняла потом.
Мешковину сняли, руки развязали, но дверь заперли. За столом сидел становой пристав — грузный, с бакенбардами, в мундире с блестящими пуговицами. Перед ним лежали бумаги — те самые, что Анфиса носила за пазухой.
Их, видно, вытащили, пока она была без памяти.
— Горяева Анфиса, пятнадцати лет, беспаспортная, беглая из приюта, — читал пристав монотонно. — Обвиняется в бродяжничестве и укрывательстве без документов. Наказание по закону — возвращение в приют с передачей под надзор смотрителя. Но...
Он поднял глаза, и Анфиса увидела в них что-то похожее на скуку и одновременно на корысть.
— Но приют Святой Ксении подал прошение о твоей «трудновоспитуемости» и рекомендовал не возвращать, а определить в работные дома или выдать замуж за благонадёжного человека с испытательным сроком. Такая практика есть. Экономнее для казны.
— Выдать замуж? — Анфиса не поверила своим ушам. — За кого? Я не согласна!
— А тебя никто не спрашивает, — усмехнулся пристав. — Сирота, беспризорная — ты казённая собственность. Казённых сирот закон позволяет пристраивать в семьи с согласия попечительского совета. А совет уже дал добро.
Он хлопнул ладонью по другой бумаге, лежащей на столе. Анфиса увидела знакомую подпись — Хряпова. И печать приюта.
— Жених нашёлся, — продолжал пристав, листая дело. — Вдовец из соседней волости, Ермолай Ферапонтов, тридцати двух лет.
Имеет дом, хозяйство, скотину. Жена его померла от чахотки, оставив двух малолетних детей. Нужна баба в дом — работать, детей растить. Ты подходишь.
Молодая, здоровая, рыжая !!!
— Не пойду! — закричала Анфиса, вскакивая. — Я лучше в тюрьму, лучше в Сибирь, лучше утоплюсь!
— Утопишься — грех на душу возьмёшь, — равнодушно сказал пристав. — А так — законная жена, хозяйка. Чем не жизнь?
В приюте хуже было.
Он подписал бумагу, позвал писаря.
— Отвезите её к попу. Сегодня же обвенчаем.
Чтобы без проволочек.
Анфису вывели на крыльцо.
На улице стоял мужик — тот самый Ермолай Ферапонтов. Вид у него был неприятный: лицо красное, опухшее от пьянства, глаза маленькие, налитые кровью, борода нечёсаная, в репьях. Одет в рваный армяк, лапти на босу ногу.
От него разило сивухой и старым луком.
— Здорово, рыжая, — сказал он, осклабившись, показав жёлтые, редкие зубы. — Будем мужем и женой. Ты у меня быстро привыкнешь. Детям мамка нужна, мне — баба в постель. Работать заставлю, не то что в городе — прохлаждаться.
Анфиса плюнула ему в лицо.
— Не подходи, пёс смердящий!
Ермолай размахнулся, ударил её по щеке — так, что она отлетела к перилам, разбив губу. Кровь потекла по подбородку.
— Учись, сука, уважать мужа! — рявкнул он. — Я из тебя дурь выбью.
Пристав, стоявший в дверях, не вмешался. Только сказал:
— Без следов на лице. Венчание сегодня.
Уймитесь оба.
***
Её везли в церковь в той же телеге, под конвоем рябого мужика.
Ермолай сидел рядом на передке, погонял лошадь и скалился. Анфиса сидела, скованная, с опухшим лицом, и смотрела на белый храм, который приближался с каждым стуком копыт.
«Господи, — шептала она, — если Ты есть, сделай так, чтобы этот грех не случился. Пошли мне смерть, болезнь, что угодно, только не этого пьяницу».
Но небо молчало. Солнце светило ярко, по-осеннему прозрачно, и колокола звонили к венчанию — для кого-то радостному, для Анфисы — похоронному.
У церкви их встретил священник — старый, с седой бородой, в золотой ризе. Увидев Анфису в синяках, с разбитой губой, он нахмурился, но промолчал — видно, был в доле. Рябой мужик сунул ему в руку бумагу от пристава и деньги.
— Венчай, батя. Дело казённое.
Священник вздохнул, перекрестился и повёл их в алтарь.
Венчание было коротким, без гостей, без певчих — только дьячок бормотал псалмы да свечи чадили.
Анфису держали под руки, чтобы не упала — она была белее полотна. Ермолай стоял рядом, ухмылялся и то и дело щипал её за бок, шептал: «Терпи, рыжая, скоро венцом свяжемся — тогда я тебе покажу».
Анфиса не помнила, как на неё надели венец, как обвели вокруг аналоя, как дали поцеловать крест. Всё плыло, кружилось, и только одна мысль билась где-то глубоко: «Это не по закону. Это не по-божески. Я не хочу. Я не его».
Но закон был на стороне Ермолая. И пристав, и священник, и Хряпов — все они были выше её, безродной, беглой, ничьей.
«Ничья», — пронеслось в голове. И вдруг стало спокойно. Как будто всё внутри обрубило. Она перестала сопротивляться, смотреть, слышать. Просто стояла и ждала, когда это кончится.
****
После венчания Ермолай повёз её в свою деревню — глухую, на краю болота, где избы покосились, а мужики пили горькую с утра.
В доме — грязь, вонь, двое детей — девчонка лет пяти и мальчик трёх лет, голодные, забитые, в лохмотьях.
Увидев Анфису, они заревели.
— Вот, мамка ваша новая, — бросил Ермолай, скидывая армяк. — Живите. А ты, — он обернулся к Анфисе, — щи варить, детей мыть, полы скрести.
И в постель ко мне привыкай. Сегодня же.
Он толкнул её в спину, запер дверь снаружи. Анфиса осталась в доме одна с чужими детьми.
Она стояла посреди комнаты, глядя на грязные стены, на закопчённый потолок, на убогую икону в углу. Девочка подошла к ней, потянула за юбку.
— Тётя, вы к нам насовсем? А мама наша померла
. Вы не помрёте?
Анфиса опустилась на колени, обняла девчонку, прижала к себе. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с запёкшейся кровью.
— Не помру, — сказала она. — Не помру. Я живучая.
Она знала, что ночью придет Ермолай пьяный, будет требовать супружеского долга, бить, унижать. И она не знала, сможет ли защитить себя в третий раз. У неё не было кирпичного черепка, не было леса, куда можно убежать. Была запертая дверь, двое чужих детей и ледяная, беспросветная тьма.
Но где-то в этой тьме, в самом глубоком колодце её души, ещё теплилась искра — бешеная, рыжая, упрямая.
«Ничья, — сказала она себе в который раз. — Но это не значит, что я вещь. Я человек. И я выживу. Выживу и отомщу. Всем. Ермолаю, Хряпову, приставу, священнику.
Всем, кто меня продал».
Она поднялась, вытерла слёзы, подошла к печи. Надо было топить, варить щи, мыть детей. Не сейчас — потом.
Сначала пережить эту ночь.
Дети, почуяв её тепло, прижались к ней, перестали плакать. Анфиса села на лавку, обняла их обоих, и они сидели так втроём, в темнеющей избе, слушая, как за окном завывает ветер и где-то вдалеке лает собака.
Она вспомнила Фёклу Терентьевну, Катерину, Марфу Степановну — тех, кто был добр. И подумала: «Где вы теперь? Поможете ли? Узнаете ли?»
Но помощи не было. Был только холод, голод и страх перед тем, что должно случиться, когда за дверью заскрипят шаги Ермолая.
****
Дом Ермолая Ферапонтова стоял на краю деревни, у самого болота. Три почерневших окна глядели на дорогу, как слепые глазницы; крыша поросла мхом, забор покосился, ворота держались на одной петле. Внутри — одна комната с русской печью, да сени, да холодный подклет, где зимой держали картошку и замерзали щенки.
Анфису заперли в этой избе на третий день после венчания. Ермолай уехал в город — пропивать приданое, которое, по слухам, выделила на неё казна (три рубля и старая корова).
Вернулся через неделю, пьяный в стельку, без коровы, но с новым обещанием: «Заживём, рыжая! Я тебе, может, и платок куплю, если смирной будешь».
Смирной Анфиса не была. Она молчала, работала, терпела, но в каждом её движении, в каждом взгляде зелёных глаз сквозило столько ненависти, что Ермолай, даже пьяный, чувствовал её и зверел.
— Ты чего молчишь, сука? — кричал он, размахивая кулаками. — Я тебя приголубить хочу, а ты морду воротишь!
Небось, в городе с купцами гуляла, а здесь муж не угодил?
Он бил её часто. По лицу, по спине, по чему придётся.
Анфиса не плакала — только сжимала зубы до хруста и смотрела в потолок, пока он не выдыхался, не валился на лавку храпеть. Дети — Маша и Гришка — жались по углам, боялись отца и жалели новую мать. Они быстро привыкли к Анфисе: девочка тянулась к ней за лаской, мальчик лез на руки, как только она садилась.
— Вы не уйдёте от нас? — спрашивала Маша шёпотом, по ночам, когда Ермолай храпел.
— Вы не помрёте, как наша мама?
— Не помру, — отвечала Анфиса, обнимая их обоих.
— И вы не бойтесь. Я сильная.
Но сил становилось всё меньше. Ермолай почти не кормил её — хлеба краюха на день, вода из колодца. От побоев болела спина, под глазами залегли синие тени. Волосы, которые она так берегла, свалялись в колтуны, потому что мыться было негде и нечем. Она худела с каждым днём, и только глаза — зелёные, дикие, — оставались прежними.
******
Однажды, когда Ермолай ушёл на весь день к соседу пить самогон, Анфиса решилась на побег.
Она собрала узелок — немного хлеба, луковицу, спички, маленькую иконку, которую когда-то нашла в приюте (маленькую, медную, с потускневшим ликом). Оделась потеплее — в старый Ермолаев армяк, висевший на гвозде. Детей поцеловала, сказала, что скоро вернётся, но не знала, обманывает или нет.
Вышла через заднюю дверь, где навозная куча упиралась в забор. Забор был дырявый, Анфиса просунулась между брёвнами, расцарапав плечи, и побежала.
Болото, топь, кочки — она шла стороной, лесом, в обход деревни. Сердце колотилось, как у загнанного зверя. «Только бы не хватились, только бы не заметили до вечера».
Она шла часа два. Лес становился гуще, темнее, болото — сырее. Ноги увязали в моховых подушках, вода хлюпала под лаптями. Она уже почти вышла к просёлку, откуда можно было добраться до города, когда услышала сзади лай собак и крики.
— Держи её! Уходит, сучья дочь!
Она побежала быстрее, но куда там — усталая, голодная, с больными ногами, против троих мужиков и двух собак. Её схватили, повалили в грязь, связали руки и потащили обратно. Ермолай, трезвый на этот раз, встретил её у ворот с кнутом.
— Учи, мужик, жену, — посоветовал сосед, разворачивая лошадь. — А то загордилась шибко, из приюта беглая.
Ермолай бил её долго. Кнутом, вожжами, поленом.
Анфиса не кричала — только стонала, свернувшись клубком на мокрой земле. Дети выли в избе, но никто не вступился. В деревне к такому привыкли — своя жена, своя воля, не лезь.
Когда он выбился из сил, бросил окровавленный кнут и сказал:
— Сиди теперь в подклете, пока не сдохнешь. А сдохнешь — закопаю в болоте. Никто и не узнает.
Её бросили в подклет — сырую, чёрную яму с земляным полом, где пахло гнилой картошкой и мышами. Заперли дверь на засов. Сверху, через щели, пробивался слабый свет. Было холодно, больно, страшно.
****
Анфиса пролежала в подклете три дня. Ей почти не давали есть — раз в день Маша, плача, просовывала под дверь краюху хлеба и кружку воды. Анфиса не могла встать — спина распухла, рёбра трещали при каждом вздохе. Но в голове, сквозь боль и отупение, зрело одно: «Я не умру здесь. Не умру».
На четвёртый день, когда силы почти кончились, она услышала шорох. Кто-то копался у замка. Потом дверь скрипнула, и в подклет спустилась Маша — худенькая, перепуганная, с большими глазами.
— Анфиса, — прошептала девочка. — Я ключ украла, пока он спал. Бегите. Я вас не держу.
Анфиса с трудом села, взяла девочку за руку.
— А ты? Он тебя убьёт.
— Не убьёт. Я его дочка. А вы уходите, ради Бога. Мы с Гришкой потом сами... Найдём что-нибудь.
Или бабка Дуня нас возьмёт.
Анфиса обняла девочку, поцеловала в макушку.
— Спасибо, родная. Я за вами вернусь.
Или пришлю кого. Обещаю.
Она выползла из подклета, опираясь на стены, и побрела в ночь. Было темно, ветрено, первые звёзды едва мерцали. Ноги не слушались, спина горела огнём, но она шла — через огород, через выгон, к лесу.
«Только бы не упасть, — думала она.
— Только бы не потерять сознание».
****
Лес принял её, как родную. Или как бродячую собаку — равнодушно, но без злобы. Анфиса шла, держась за стволы, падала, поднималась, ползла. В какой-то момент она наткнулась на землянку — старую, полузасыпанную, оставшуюся от лесорубов. Забилась внутрь, навалила сухих листьев на порог и потеряла сознание.
Очнулась от того, что кто-то трогал её за плечо.
— Эй, живая хоть ?
Она открыла глаза — и обмерла. Над ней стояла женщина. Молодая, в рваной одежде, с красными глазами и всклокоченными волосами. Настька!
Та самая, из табора, которую Кузьма называл «порченой».
— Ты? — прошептала Анфиса. — Откуда ты?
— А я теперь тут, — грустно усмехнулась Настька. — Кузьма меня выгнал, сказал, что я ему не угодна стала. Брожу одна. Лес — он ничей, всех принимает.
А ты как сюда попала? Вся в крови.
Анфиса, пересиливая боль, рассказала всё — про купца, про свидетельство, про Ермолая, про подклет.
Настька слушала, морщилась, вздыхала.
— Злые люди, — сказала она. — Злые и глупые. Но мы не сдадимся, слышишь? Я тебя выходим. Травы тут есть, кровь останавливают. Пещера вот, тёплая.
Поживём вместе, вдвоём легче.
Она принесла воды из ручья, промыла Анфисе раны, приложила листья подорожника и мать-и-мачехи. Потом развела маленький костёр у входа, вскипятила в консервной банке похлёбку из лесных трав и засохших корок.
— Ешь, — сказала она. — Силы нужны.
Анфиса ела, пила, и с каждым глотком возвращалась к жизни. Сырая, тёмная землянка казалась ей дворцом.
Настька — сестрой, которую она никогда не имела.
— А что дальше? — спросила Анфиса, когда ужин кончился.
— А дальше — будем решать, — ответила Настька, подбрасывая хворост в огонь. — Может, в другой город уйдём, подальше от этого уезда. Может, на фабрику устроимся, хоть в прачки. Я бумажку свою потеряла, но мне и не нужно — я одна, меня ищут мало. А тебя — будут.
Ермолай заявит в полицию о побеге жены.
— Жены... — горько повторила Анфиса. — Какая я ему жена? Венчанная, а жена ли?
— По закону — жена. Но закон — он для богатых
. Бедный мужик свою жену ищет, если она ему нужна. А Ермолаю нужна работница и постельная грелка.
Он будет искать. Надо уходить.
Они сидели у костра, две беглянки, две ничьи, две рыжие (у Настьки волосы были русые, но от копоти казались огненными), и смотрели на огонь. Где-то далеко выла собака — может, Ермолаева, может, чужая.
— Не бойся, — сказала Настька, положив руку на плечо Анфисы. — Вдвоём не страшно. А там — видно будет. Может, добрые люди найдутся. Может, сами себе добрыми станем.
Анфиса кивнула, прикрыла глаза. Слёз не было — только усталость и тепло от костра.
Сквозь сон она услышала, как Настька поёт — тихо, без слов, какую-то тягучую, длинную песню, похожую на плач и на молитву одновременно.
«Вдвоём, — подумала Анфиса, засыпая. — Вдвоём легче».
****
Утром они собрали немудрёный скарб: нож, найденный Настькой в старой землянке, две краюхи хлеба, спички, котелок. Анфиса с трудом разогнулась — спина болела, но раны затягивались.
Настька знала толк в травах, прикладывала свежие припарки каждые два часа.
— Надо идти на восток, — сказала она, выглядывая из землянки. — Там леса кончаются, начинаются поля. А за полями — большая дорога и постоялые дворы.
Может, нагоним обоз или подводу.
— А если нагоним Ермолая? — спросила Анфиса.
— Не нагоним. Он в другую сторону поедет — искать будет по городу, по приютам.
А мы лесом, тихо.
Они пошли. Сначала медленно, останавливаясь каждый час, чтобы перевести дух. Потом быстрее — дорога под ногами становилась твёрже, лес редел. К вечеру они вышли на просёлок, заросший травой, и увидели вдалеке дымок — постоялый двор.
— Зайдём? — спросила Настька.
— А если там Ермолай? — испугалась Анфиса.
— Не должен. Но на всякий случай — ты прячься за мной. Я скажу, что мы сестры, идём к тётке в город. Попросим хлеба и ночлега.
Они подошли к двору. Ворота были открыты, на лавке сидел мужик — старый, седой, с добрым лицом, похожим на Михея, только не на клюку опирался, а на палку.
— Здоровы, девки, — сказал он, щурясь. — Каким ветром?
— Ветром беды, дедушка, — ответила Настька. — Пустишь на ночлег? За работу.
— За какую работу?
— За любую. Корову подоить, двор подмести, щи сварить.
Старик оглядел их — грязных, худых, в лохмотьях — и покачал головой.
— Не сбежите?
— Не сбежим, — сказала Анфиса. — Нам бежать некуда.
— Ладно, заходите. Только тихо. У меня постояльцы есть — купец один, любит тишину.
Они вошли во двор. Запахло сеном, навозом, горячей похлёбкой. Анфиса почувствовала, как у неё закружилась голова — от усталости, от надежды, от всего сразу.
— Ну вот, — прошептала Настька, беря её за руку. — Мы почти на месте. Отдохнём, отъедимся, а там — видно будет.
Анфиса сжала её ладонь. В серой, нищей, жестокой жизни вдруг появилась точка опоры — не одна, а две. Они сами.
«Ничьи, — подумала она. — Но вместе».
Закат догорал над лесом, и на небе зажигались первые звёзды.
Продолжение следует .
Глава 7