Рассказ.Глава 7.
Постоялый двор Пахома стоял на полпути между городом и большой трактовой дорогой, в низине, окружённой старыми соснами. Место было глухое, но проезжее — купцы, офени, богомольцы и прочий люд часто останавливались здесь переночевать, а то и переждать непогоду.
Хозяин — Пахом Иванович — оказался мужиком лет семидесяти, коренастым, с густой седой шевелюрой и удивительно светлыми, молодыми глазами.
Жена его померла десять лет назад, дочь вышла замуж и уехала в Сибирь, не пишет. Так и жил один, сдавая проезжающим три горницы да кормя их со своего огорода и птичника.
Анфиса и Настька поселились в бывшей баньке, переделанной под людскую — маленькой, но чистой, с тёплой лежанкой и окошком, выходившим в лес.
Пахом кормил их за работу: девки помогали по хозяйству, мыли полы, чистили кадки, кормили кур и свинью. Настька, хотя и была слаба здоровьем, оказалась расторопной и весёлой в работе — если её не трогали и не напоминали о прошлом.
— Ты, рыжая, — обратился к Анфисе Пахом на второй день, — больно тихая. Не в себе, что ли?
Аль горе случилось?
— Случилось, дедушка, — ответила Анфиса, не вдаваясь в подробности.
— Ну, заживёт. Бабья рана — как на собаке: затягивается быстро, если не лизать.
А ты не лижи. Работай, ешь, спи. И гляди вперёд.
— А если некуда глядеть? — спросила Анфиса.
— Всегда есть куда. Вот, к примеру, завтра купец из Твери едет, ищет работниц на прядильную фабрику. Платит три рубля в месяц и даёт угол. Не хочешь?
— Хочу, — сказала Анфиса. — Но мне нужно от Ермолая уйти. По закону. А то он заявит, что я жена его беглая, и меня вернут.
— Закон — дело тонкое, — Пахом почесал затылок. — Есть у меня знакомый фельдшер, Алексей Михалыч.
Он по весне бывает, из города приезжает, рыбу удить. Может, что дельное посоветует. Он умный, из семинаристов, в столице учился. Приедет — поговори с ним.
Анфиса кивнула, но не придала этим словам значения. Фельдшеры, семинаристы — это всё из другой жизни, где у людей есть деньги, паспорта и надежда.
***
Через неделю, в первых числах ноября, когда выпал первый снег и дороги заскользили, на постоялый двор заявился неожиданный гость.
Анфиса возилась во дворе, таскала воду из колодца, когда услышала скрип саней и весёлый голос:
— Здорово, Пахом Иванович! Принимай гостя! Рыба ещё не ушла, а мороз уже хватает за нос.
Она подняла голову. С саней соскочил молодой мужчина — высокий, плечистый, в чёрном полушубке и высокой папахе.
Лицо его было открытым, с крупными чертами, румяное от мороза, глаза — карие, с прищуром, словно он всегда чему-то радовался или подшучивал. Возраст — лет двадцать семь — двадцать восемь, не больше.
— Алексей! — обрадовался Пахом, выходя на крыльцо. — А я уж думал, не приедешь нынче.
Заходи, заходи, самовар поставлю.
Фельдшер (а это был он) перекинул через плечо рюкзак, удочки и направился к дому. На ходу заметил Анфису, замер на секунду, прищурился.
— А это кто у тебя новая, Пахом Иванович? Не дочка ли?
— Дочка у меня одна, в Сибири, — усмехнулся хозяин. — Это беглянки, работницы. Анфиса да Настька. Хорошие девки, работящие. Анфиса — рыжая, видишь?
— Вижу, — Алексей чуть склонил голову, глядя на неё без всякой пошлости — скорее с любопытством и доброй усмешкой. — Здравствуйте, Анфиса.
Алексей Михалыч. Почётно.
Она кивнула, опустила глаза в ведро, чтобы не смотреть на него. Сердце билось чаще обычного — то ли от холода, то ли от чего-то другого, незнакомого.
«Красивый, — мелькнуло в голове. — И глаза — не злые. Совсем не злые».
***
Вечером, после ужина, Пахом позвал Алексея в горницу к девушкам.
— Вот, Алексей Михалыч, горе наше.
Анфиса замужем за пьяницей Ермолаем, насильно обвенчали. Сбежала, а он ищет.
Как ей быть по закону?
Настька сидела в углу на лежанке, куталась в тулуп — у неё открылась лихорадка, трясло. Анфиса примостилась рядом, держала её за руку. Алексей сел напротив, снял папаху, положил на колени.
— Грустная история, — сказал он, глядя на Анфису внимательно, но мягко. — По закону, брак без добровольного согласия недействителен. Но доказать это трудно. Особенно если есть показания священника и свидетелей.
— А если мы найдём свидетелей, что меня силой держали? — спросила Анфиса, впервые поднимая глаза.
— Это поможет. Но лучше всего — если ты подашь прошение в духовную консисторию о расторжении брака. Нужно доказать жестокое обращение, угрозы жизни. Я знаю одного присяжного поверенного в губернии, он берётся за такие дела недорого.
Анфиса вздохнула. Дорого, недорого — у неё ни гроша за душой.
— Алексей Михалыч, — сказала она, — вы добрый человек, что готовы помочь. Но мне нечем заплатить.
Ни адвокату, ни вам.
— А я и не прошу платы, — улыбнулся он. — Я, знаете, тоже из бедных. Отец — дьячок в захудалом приходе, девятерых детей по миру пустил. Меня на казённый кошт выучили. Я знаю, что такое нужда. Так что помогу, чем смогу, без денег.
Настька кашлянула, забилась в ознобе. Алексей подошёл к ней, пощупал лоб, взял за запястье — посчитать пульс.
— Лихорадка, но не смертельная. Питьё тёплое, компрессы, малиновый настой. Завтра принесу хины, у меня в аптечке есть. И ноги парить, в горячей воде. Не запускайте.
Он взглянул на Анфису:
— Присмотри за ней. А завтра поговорим о вашем деле. Договорились?
— Договорились, — тихо ответила Анфиса.
***
На следующий день Анфиса проснулась рано, ещё затемно
. Настьке стало легче — жар спал, она уснула спокойно. Анфиса вышла во двор, подышать свежим снежным воздухом.
Мороз окреп, землю покрыло инеем, с крыш свисали ледяные сосульки. В курятнике хрипло кудахтали куры, конь Пахома — Сивко — фыркал в стойле, просил овса.
Анфиса пошла к колодцу, но на полпути увидела Алексея. Он стоял у забора, смотрел на восходящее солнце — багровый шар, выползающий из-за леса.
— Вы не спите? — спросила она.
— Спать не хочется, — он обернулся, улыбнулся. — Да и утро больно хорошее.
Первый настоящий снег — время чудес.
Она подошла, остановилась рядом. Снег скрипел под ногами, дыхание вырывалось паром. Тишина стояла такая, что слышно было, как падают с веток снежинки.
— Можно у вас спросить, Алексей Михалыч? — начала Анфиса.
— Да без «Михалыча» — просто Алексей.
Мы же не на приёме.
— Алексей... почему вы нам помогаете? Вы же нас совсем не знаете. Мы — нищие, беспаспортные.
Вдруг мы воровки или убийцы?
— Убийцы не смотрят такими глазами, — тихо сказал он. — И воровки не возятся с больными подругами ночами
. Я видел много людей — хороших и плохих. Вы — из хороших. А хорошим надо помогать, потому что иначе плохие победят.
Он помолчал, потом добавил:
— И ещё... мне показалось, что вы очень одиноки. А я знаю, каково это — быть одному. Вот и всё.
Анфиса почувствовала, как что-то горячее подступает к горлу. Она долго сдерживалась, потом отвернулась, вытерла слёзы рукавом.
— Никто мне таких слов не говорил, — прошептала она.
— Первый раз не последний, — ответил Алексей. — Идите завтракать. Я вижу, вы давно не ели горячего.
Пахом сегодня пёк блины — погреемся.
Она кивнула, и они пошли к дому — двое, оставляя на снегу рядом две цепочки следов.
*****
Дни тянулись один за другим.
Настька поправлялась, Алексей лечил её хиной и травяными отварами, а в свободное время рассказывал Анфисе о жизни в городе, о медицине, о книжках, которые читал. Она слушала, раскрыв рот, как дитя. Слова «анатомия», «микстура», «гигиена» были для неё чужими, но голос Алексея, спокойный и уверенный, делал их понятными и почти ласковыми.
Однажды вечером, когда Настька уснула, они сидели в людской при свете лучины. Анфиса чинила рубаху Пахома, Алексей перебирал свои удочки.
— Анфиса, — сказал он негромко. — У вас впереди всё будет хорошо. Вот увидите.
— Почему вы так уверены? — спросила она, не поднимая глаз.
— Потому что вы — как тот первый снег. Чистая, несмотря ни на что. Вы не ожесточились, хотя могли бы.
А значит, жизнь вам отплатит добром.
— Я боюсь верить, — призналась она. — Каждый раз, когда я верила, меня обманывали.
— А вы попробуйте поверить мне. Я не обману. — Он сказал это так просто, как будто клялся в чём-то маленьком, неважном — например, что завтра будет солнечно.
Но Анфиса вдруг ощутила, что это клятва, может быть, самая важная в её жизни.
Она подняла глаза. Он смотрел на неё открыто, без хитрости. В глазах — не похоть, не жалость, а что-то другое, тёплое, что она не умела назвать.
— Хорошо, — сказала она. — Попробую.
Снаружи за окном кружил снег, завывал ветер, но в избушке было тепло — от печки, от лучины, от присутствия этого человека, который смотрел на неё так, как никто никогда не смотрел.
«Любовь? — подумала Анфиса. — Не может быть. Со мной такого не случается».
Но сердце стучало, как бешеное, и она не могла его унять.
******
Перед отъездом (Алексею нужно было возвращаться в город, на службу) он оставил Анфисе записку.
Грамоте она не разумела, но попросила Настьку прочесть. Та прочла, всхлипнула и отдала бумажку Анфисе.
«Дорогая Анфиса, — писал он красивым, округлым почерком. — Я поговорил со своим знакомым поверенным. Он согласен взяться за ваше дело бесплатно, как за сироту и обиженную.
Приезжайте в город как можно скорее, я вас устрою у добрых людей на первое время. Не бойтесь, я рядом. Ваш Алексей».
Анфиса прижала записку к груди. Буквы были для неё колдовскими значками, но она чувствовала их смысл — не умом, а сердцем.
— Ну что, сестра? — спросила Настька, поправляя платок на больной голове.
— Поедем в город? К твоему Алексею?
— Не мой он ещё, — тихо сказала Анфиса. — И вообще — я замужем. Венчанная.
— Развенчаем, — махнула рукой Настька. — Раз такую гадость можно повенчать — значит, и развенчать можно.
Есть на свете правда, Анфиса. Просто она долго идёт.
За окном падал снег — густой, медленный, укрывая землю белым саваном. Но для Анфисы это был не саван, а чистое полотно, на котором можно начать писать новую жизнь. Ту самую, светлую, которую она заслужила по праву — по праву выстраданной, не сломленной души.
*********
Выехали затемно.
Пахом Иванович запряг Сивко в сани, укрыл девок тулупом, сунул в дорогу краюху хлеба, крынку молока и горшок с топлёным маслом. Настька, ещё слабая после лихорадки, куталась в платок, чихала, но улыбалась — впервые за много дней без надрыва, почти счастливо.
— Смотрите у меня, — напутствовал старик, крестя их на прощание. — Ежели что не так — возвращайтесь.
Место для вас всегда будет.
Анфиса обняла его, поцеловала в щёку, колючую от седой щетины. Пахом смутился, отмахнулся, но глаза его повлажнели.
— Ступайте, ступайте, касатки
. Да хранит вас Господь.
Сани скрипели по насту, лошадь шла рысью, оставляя за собой две чёрные полосы на белом снегу. Утро занималось розовое, морозное, с инеем на ветках, с дымками над крышами далёких деревень. Анфиса сидела, укутавшись в тулуп, и смотрела на убегающий лес, на проплывающие мимо поля, на пустые, заснеженные просёлки. Сердце её было тяжело — не от горя, а от надежды. А надежда страшила больше, чем отчаяние.
«А что, если не получится? — думала она. — Что, если Ермолай перехватит, уведёт назад? Что, если Алексей — такой же, как другие?»
Но тут же вспоминала его глаза — карие, с прищуром, без единой фальши. И становилось легче.
*****
Город встретил их колокольным звоном и запахом дыма.
Был канун воскресенья, народ валил из церквей, разносчики торговали калачами и сбитнем, гимназисты в шинелях бегали, толкаясь. Анфиса не узнала улиц — после осеннего побега город казался другим, нарядным, будто принарядившимся к зиме.
Сани остановились у небольшого деревянного дома на окраине, за Московской заставой. Дом был в два этажа, с резными наличниками, с палисадником, замело по самые окна. На крыльце стоял Алексей — без шапки, в расстёгнутом полушубке, улыбался во весь рот.
— Приехали! — крикнул он, сбегая вниз. — А я уж думал, замерзнете. Проходите, проходите, тут хозяйка добрая, Марья Ильинична, она вас ждёт.
Хозяйкой оказалась вдова умершего чиновника, женщина лет пятидесяти, сухопарая, с острым носом и быстрыми глазами, но — как сразу поняла Анфиса — незлая, только строгая. Она отвела девушкам комнату на втором этаже — светлую, с двумя кроватями, с полотняными занавесками на окнах.
— Живите с Богом, — сказала она, оглядев Анфису с ног до головы. — Алексей Михалыч за вас поручился. За работу еду получите и угол. А если что не так — вон за дверь.
— Спасибо, — поклонилась Анфиса.
— Мы не подведём.
Настька, обессилев после дороги, сразу легла, укрылась одеялом, затихла. Анфиса осталась у окна, глядя на улицу.
Внизу Алексей разговаривал с хозяйкой о чём-то, жестикулировал, смеялся. Потом поднял голову, увидел её в окне, помахал рукой.
Она помахала в ответ — и вдруг почувствовала, как щёки заливаются румянцем. «Господи, — подумала она, — что это со мной? Я же замужняя, нищая, беглая. Куда мне до него?»
Но сердце не слушалось рассудка.
****
На следующий день Алексей повёл Анфису к присяжному поверенному. Тот оказался пожилым евреем в пенсне, с умными, грустными глазами, по фамилии Рабинович. Выслушал её сбивчивый рассказ, покивал, полистал бумаги.
— Дело сложное, но не безнадёжное, — сказал он наконец. — Добровольного согласия не было, брак заключён под угрозой насилия. Свидетели — Фёкла Терентьевна (она подтвердит, что вы бежали от Ермолая), дворник Филипп, видевший следы побоев, и, возможно, священник, который венчал. Но священник вряд ли пойдёт против своей же церкви.
— А если Ермолай откажется расторгать? — спросила Анфиса.
— Тогда будет суд. Но суду нужно предъявить доказательства жестокости.
Есть у вас свидетели, кроме названных?
Анфиса задумалась. Маша, маленькая девочка, — свидетель? Её слово против слова отца? Вряд ли.
— Есть, — сказала она вдруг. — Настька. Она видела мои раны после побега.
— Хорошо. Я подготовлю прошение. Но вы должны понимать: процесс может занять полгода, а то и больше. Всё это время вы формально замужем. Ермолай имеет право требовать вашего возвращения.
— Не вернусь, — твёрдо сказала Анфиса. — Лучше каторга.
— Ну, до каторги не дойдёт, — усмехнулся поверенный. — Идите. Я дам знать, когда будет первый визит к мировому судье.
Анфиса вышла от него с лёгким сердцем. Полгода — это не вечность. Она подождёт.
Главное — что есть люди, которые верят ей и помогают.
*****
Дни потянулись в работе.
Анфиса помогала Марье Ильиничне по дому: мыла полы, стирала бельё, топила печи. Настька, оправившись, устроилась помощницей в прачечную при больнице — Алексей пристроил.
По вечерам они собирались в комнате Анфисы, пили чай с сушками и разговаривали.
Алексей приходил часто. То с книжкой — читал вслух, объясняя непонятные слова. То с гостинцем — пряниками, мёдом, а однажды принёс тёплый платок, шерстяной, серый с кистями.
— Это вам, — сказал он, протягивая сверток. — На улице мороз, а вы в одном платке ходите.
— Не надо, — отказалась Анфиса, чувствуя, как краснеет. — Я не нищая, чтобы подарки принимать.
— А это не нищей, — ответил он, глядя прямо в глаза. — Это — женщине, которую... — он запнулся, не договорил,
— которую я уважаю.
Она взяла платок, прижала к груди. Слова «которую» повисли в воздухе, недосказанные, но понятные.
Настька, сидевшая в углу, тихонько вздохнула и вышла, будто что-то вспомнила.
Они остались вдвоём. Комнату освещала керосиновая лампа, за окном кружил снег, было тихо-тихо.
— Анфиса, — начал Алексей, — я хочу сказать вам...
— Не надо, — перебила она, поднимая руку. — Я знаю, что вы хотите сказать.
И я... я тоже. Но я не могу. Я чужая жена.
— Только по бумаге.
— По бумаге — тоже закон. Я не хочу начинать с греха. Пусть сначала расторгнут, тогда и поговорим.
Алексей помолчал, потом улыбнулся — невесело, но с надеждой.
— Хорошо. Я подожду. Я умею ждать.
Он встал, поклонился и вышел. Анфиса осталась одна, прижимая к лицу серый шерстяной платок, пахнущий морозом и чем-то ещё — может быть, его руками.
*****
Через две недели случилось то, чего она боялась.
Возвращаясь с базара (Марья Ильинична послала за крупой), Анфиса увидела у ворот дома знакомую подводу. Рябой мужик — тот самый, что хватал её тогда у управы, — сидел на облучке и курил. Сердце упало.
Она хотела обойти, но из саней вылез Ермолай — нечёсаный, с красным лицом, в драном полушубке, от него разило сивухой.
— А вот и моя голубушка, — оскалился он. — Здорово, жена. Я соскучился.
— Не подходи, — сказала Анфиса, пятясь. — Уйди.
— Куда уйти? Я по закону. Ты — моя венчанная. Жить со мной должна. А ты шастаешь неизвестно где, с фельдшером шашни крутишь.
Я на тебя в суд подам, за прелюбодеяние.
— Нет у нас ничего! — выкрикнула Анфиса. — А что было — ты сам виноват.
Избивал, в подклете морил.
— А кто поверит? — усмехнулся Ермолай. — Ты — беглая, беспаспортная. А я — крестьянин, домовладелец. Судья — свой брат, мужик. Пойдём по-хорошему, не позорься.
Он шагнул к ней, схватил за рукав. В этот момент калитка отворилась, и на крыльцо вышел Алексей — спокойный, бледный, но с таким выражением лица, что Ермолай попятился.
— Отпустите её, — сказал фельдшер тихо, но твёрдо. — Вы не имеете права. Она подала на развод.
До решения суда прикасаться к ней запрещено.
— Какой развод? — заорал Ермолай. — Ты кто такой, чтобы мне указывать?
Фельдшертишка, выскочка!
Алексей шагнул ближе, и Ермолай вдруг отпустил Анфису.
Не потому, что испугался — потому что в глазах Алексея было что-то такое, от чего даже пьяный мужик почувствовал: этот не отступит.
— Убирайся, — сказал Алексей. — Иначе я позову полицию. А полиция в городе не любит, когда пристают к чужим жёнам.
— Она моя жена! — не сдавался Ермолай, но уже тише.
— Увидим.
Ермолай сплюнул, залез в сани, крикнул рябому: «Пошёл!» — и подвода, скрипя, укатила в снежную пыль.
Анфиса стояла, трясясь, прижав руки к груди. Алексей подошёл, взял её за плечи, заглянул в лицо.
— Не бойтесь. Я не дам вас в обиду.
Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова.
****
Вечером, когда Настька вернулась из прачечной, Анфиса рассказала ей о встрече. Настька помрачнела, долго молчала, потом сказала:
— Он не отстанет. Упрямый, как бык. Надо уезжать.
— Куда? — спросила Анфиса. — Везде он найдёт.
— За границу. Говорят, там наши законы не действуют. Алексей твой — он и сам не прочь. Слышала, он говорил, что хочет практику в Вене проходить, в клинике знаменитой.
— Какой Вена? — Анфиса махнула рукой. — У меня ни денег, ни паспорта. Не пустят.
— А ты попроси Алексея. Он добрый, он поможет. Главное — чтобы Ермолай не узнал.
Анфиса легла спать, но долго ворочалась. Мысли путались: Ермолай у ворот, суд, развод, Вена, Алексей... И сердце, глупое сердце, билось в унисон с какой-то неясной, но упрямой надеждой.
«Может, и правда — всё переменится? — подумала она, засыпая. — Может, дождусь и я своего счастья?»
За окном падал снег — белый, чистый, обещающий новое утро. И новой жизни, какой бы трудной она ни была, Анфиса уже не боялась. Потому что у неё были друзья, была цель и была — пусть ещё не высказанная, не подкреплённая ничем, кроме взглядов и молчания — любовь.
******
Зима в тот год стояла лютая. Мороз сковал город так, что трескались деревья, вода в колодцах замерзала, и даже вороны, нахохлившись, сидели на заборах, не решаясь взлететь.
В доме Марьи Ильиничны топили печи дважды в день, но в комнате Анфисы всё равно было холодно — она спала в двух платьях, укрывшись тулупом и Алексеевым платком.
Судебное заседание назначили на середину января.
Анфиса ждала этого дня как приговора — то ли к свободе, то ли к новому заключению. Поверенный Рабинович обнадёживал, но без лишних обещаний: «Дело ваше — не простое, Анфиса Егоровна. Судьи — люди консервативные. Брак — святыня. Но у нас есть свидетели, и это главное».
Фёкла Терентьевна приехала в город за неделю до суда. Старуха шла пешком пятнадцать вёрст по морозу, опираясь на клюку, но не жаловалась. Увидев Анфису, обняла, заплакала:
— Касатка моя, худая какая.
Ничего, теперь всё наладится.
Она привезла с собой Машу — ту самую девочку, дочку Ермолая, которая украла ключ от подклета.
Маша выросла за зиму, стала серьёзной, молчаливой. Ермолай, узнав, что дочь сбежала к чужим людям, поклялся её отобрать, но пока не трогал — видно, боялся лишнего внимания перед судом.
— Я за вас правду скажу, — твёрдо сказала Маша Анфисе. — Как он вас бил. Как в подклете морил.
Как вы детей жалели.
— Тебе всего семь лет, — покачала головой Анфиса. — Кто поверит ребёнку?
— А вы не бойтесь. Я громко скажу.
Пусть все слышат.
Настька, поддерживая подругу, всю ночь перед судом не спала — молилась в углу на икону, шептала что-то, крестилась. Анфиса лежала рядом, смотрела в потолок и думала: «Всё, что было — приют, побег, лес, сарай, Ермолай, — всё это вело меня сюда. К этому утру. К правде».
*****
Заседание проходило в маленьком кабинете мирового судьи — человека немолодого, с седой бородкой, в очках, похожего на доброго дедушку. Но глаза у него были цепкие, как у следователя. Рядом сидел секретарь, писарь, за спиной — редкие зрители: Марья Ильинична, Пахом Иванович (специально приехал), дворник Филипп.
Ермолай явился поддатый, в чистой, но дырявой рубахе, мял в руках картуз и косился по сторонам. Рядом с ним — понятые из его деревни, мужики с каменными лицами.
— Слушается дело о расторжении брака между мещанином Ермолаем Ферапонтовым и сиротой Анфисой Горяевой, — начал судья, поправляя очки. — Истица утверждает, что брак был заключён без её добровольного согласия, под угрозой насилия, и в дальнейшем супруг жестоко обращался с ней. Возражения ответчика?
— Врёт она всё, — буркнул Ермолай, не глядя на судью. — Сама ко мне пришла, сама под венец просилась. А теперь, вишь, фельдшера нашла, вот и хочет от меня отмазаться.
— Словами не бросайтесь, — осадил его судья. — Слово истице.
Анфиса встала. Руки её дрожали, но голос был твёрд, как морозная сталь.
— Ваше высокоблагородие, — начала она, глядя прямо в глаза судье, — я ни к кому не приходила. Меня поймали на улице, когда я шла получать свидетельство. Привезли в волость, пристав сказал, что меня выдадут замуж за Ермолая, потому что я сирота и меня не спросят. Священник венчал без моего согласия — я стояла как в тумане. А потом... — она перевела дыхание, — потом он меня бил. Палкой, кнутом, вожжами. Запер в подклете на три дня, без еды. Дети видели. Маша — его дочь, семи лет. Она здесь. Пусть скажет.
Судья поднял брови, посмотрел на девочку, которая сидела на лавке рядом с Фёклой Терентьевной.
— Ребёнок не может быть свидетелем, — заметил он. — Но может дать пояснения. Девочка, подойди.
Маша подошла. Сжала кулачки, подняла голову.
— Дяденька судья, — сказала она звонко, почти сердито, — он её бил. Я видела. Кровь была. И в подклете она сидела, я ей хлеб носила. Она добрая, она нас с Гришкой жалела.
А папка наш — злой.
Он маму нашу тоже бил, она и померла от побоев. Я правду говорю, хоть убейте.
В зале повисла тишина. Ермолай побелел, потом побагровел, хотел что-то крикнуть, но осекся под взглядом судьи.
— Ваша свидетельница, — медленно сказал судья, обращаясь к поверенному Рабиновичу.
Фёкла Терентьевна подтвердила: Анфиса прибежала к ней избитая, рассказывала о побоях. Дворник Филипп показал, что видел синяки на руках и лице. Настька — что лечила раны Анфисы после подклета.
— Что скажете, ответчик? — спросил судья.
Ермолай молчал, теребя картуз.
— Взятки с вас гладки? — спросил он наконец зло. — Все вы тут заодно. Покупаете правду.
— У нас, батенька, за взятки знаете что бывает? — судья снял очки, протёр их. — Дело ясное. Брак заключён с нарушением канонов, без добровольного согласия невесты, при наличии угроз и последующего жестокого обращения. Брак расторгаю. Истицу из-под опеки ответчика освобождаю. Ей выдаётся отдельный вид на жительство и свидетельство о свободе.
Он хлопнул печатью. Анфиса, не сдержавшись, закрыла лицо руками. Настька обняла её, зашептала: «Всё, сестра, кончилось. Свободна».
Ермолай вскочил, хотел бежать, но судья остановил:
— И ещё, ответчик. За жестокое обращение с женой — штраф пятнадцать рублей в пользу приюта. А если ещё раз увижу вас у дома истицы — полиция примет меры. Всё, свободны.
***
На улице было морозно и солнечно. Снег искрился под ногами, с крыш падали сосульки. Анфиса вышла из здания суда, щурясь от яркого света, и вдруг почувствовала, что земля под ногами — твёрдая, надёжная, своя. Она больше не беглая. Не замужняя. Не раба.
— Поздравляю, — раздался голос Алексея. Он стоял у крыльца, в распахнутой шубе, без шапки, улыбался.
— Я знал, что всё получится.
— Спасибо вам, — сказала Анфиса, опуская глаза. — Без вас бы... — она не договорила, голос перехватило.
Алексей шагнул к ней, взял за руки. Ладони его были тёплыми, сухими, уверенными.
— Анфиса, — сказал он, глядя прямо в зелёные глаза, которые теперь не прятали ни страха, ни вызова — только усталое, долгожданное спокойствие. — Я ждал, пока вы будете свободны.
Вы свободны. И теперь я хочу спросить...
— Не здесь, — перебила она, оглядываясь на людей, выходящих из суда. — Не при всех.
— Хорошо. Вечером, у Марьи Ильиничны.
Он отпустил её руки, поклонился и ушёл быстрым шагом. Анфиса смотрела ему вслед, и сердце её колотилось уже не от страха, а от чего-то другого, сладкого и томного, как первый мёд.
******
Вечером, когда свечи зажглись, а хозяйка ушла в свою половину, Анфиса и Алексей остались вдвоём в её комнате.
Настька понимающе ушла к Фёкле Терентьевной. За окном скрипел снег, где-то далеко играла гармошка — может, на посиделках, может, на свадьбе.
Алексей стоял у окна, повернувшись к ней спиной.
— Я люблю вас, Анфиса, — сказал он, не оборачиваясь. — С первого дня, как увидел у колодца, в снегу.
Вы не похожи ни на кого. Сильная, добрая, красивая — не снаружи даже, а внутри. Я никогда не встречал такой женщины.
— Я не женщина, — тихо ответила Анфиса. — Я сирота, беспризорница, бывшая раба. Что я могу вам дать?
— Себя, — обернулся он.
— Только себя. Мне больше не надо.
Она подошла к нему, остановилась в шаге. Он был выше на голову, и ей пришлось поднять лицо, чтобы видеть его глаза. Карие, тёплые, без фальши.
— А я... — начала она и запнулась. Слова давались трудно, она никогда не говорила таких слов.
— Я тоже. Тоже вас... люблю. Но я боюсь.
Вдруг это опять закончится болью?
— Не закончится, — он осторожно взял её за плечи. — Я не Ермолай. Я не купец. Я просто человек, который хочет быть с вами рядом. Если вы согласны — мы поедем в Вену. Я там устроюсь в клинику, вы будете учиться грамоте, лечить людей — я вас научу. Там никто не узнает нашего прошлого. Там можно начать сначала.
— Вену, — повторила Анфиса, как заклинание. — За границей? А как же паспорт?
— Свидетельства о свободе достаточно. Остальное я сделаю. Марья Ильинична поможет с бумагами. Фёкла Терентьевна даст рекомендацию. А Пахом Иванович — он, оказывается, дальний родственник одного венского доктора. Всё решаемо, если есть желание.
— А Настька? — спросила Анфиса. — Без неё я не поеду.
— Настька поедет с нами. Как сестра, как помощница.
В Вене нужны работницы в русские пансионы.
Она не пропадёт.
Анфиса посмотрела на него долгим, испытующим взглядом. Потом протянула руку и коснулась его щеки — первый раз в жизни сама, по своей воле, без страха, без подневольности.
— Хорошо, — сказала она. — Поедем.
Он обнял её, осторожно, будто боясь сломать, и она уткнулась лицом ему в грудь, вдыхая запах чистого белья, табака и зимнего воздуха. И впервые за пятнадцать лет — за всю свою короткую, тяжёлую жизнь — она почувствовала себя в безопасности.
****
Через месяц, в конце февраля, когда закапала капель и зачернели проталины, Анфиса, Алексей и Настька стояли на перроне железнодорожного вокзала.
Чемоданы — убогие, перевязанные верёвками, — лежали у ног. Поезд в Вену отправлялся через час.
Фёкла Терентьевна, пришедшая провожать, вытирала слёзы концом платка.
— Счастливо вам, касатки, — говорила она. — Писать не забывайте. Я хоть и неграмотная, но дьякону прочту.
А уж он ответ настрочит.
— Приезжайте к нам, бабушка, — сказала Анфиса, обнимая её. — Как потеплеет — приезжайте. Место всем хватит.
Пахом Иванович, приехавший на тройке, молча обнял Алексея, похлопал по плечу. Марья Ильинична сунула Анфисе в узелок пирожков с капустой и бутылку молока.
— В дороге пригодится, — сказала она сухо, но губы её дрожали.
И вдруг, откуда ни возьмись, прибежала Маша — одна, без спроса, запыхавшаяся, в драной шубейке.
— Анфиса! — закричала девочка. — Возьмите меня с собой! Я не хочу к отцу, он меня убьёт!
Анфиса взглянула на Алексея. Он кивнул.
— Садись, Маша, — сказала она, прижимая девочку к себе. — Поехали с нами.
Будешь учиться, станешь доктором или кем захочешь.
Маша заплакала — от счастья, от облегчения, от всего сразу.
Поезд подал гудок. Проводник закричал: «По вагонам!». Они сели в купе третьего класса, тесное, но чистое. Анфиса прильнула к окну. За стеклом проплывали лица провожающих — Фёкла Терентьевна, машущая платком, Пахом Иванович, снявший шапку, Марья Ильинична, строгая и грустная.
Поезд тронулся. Город остался позади — с его приютами, лавками, побоями, страхами. Впереди была Вена, чужая речь, неведомая жизнь. Но рядом были свои — Алексей, Настька, Маша. И это было главное.
Анфиса откинулась на сиденье, закрыла глаза. Под стук колёс она вдруг услышала не грохот прошлого, а музыку будущего — тихую, ровную, как дыхание.
— Ты не боишься? — спросила её Настька шёпотом.
— Нет, — ответила Анфиса, не открывая глаз.
— Первый раз в жизни не боюсь.
Эпилог. Пять лет спустя. Вена.
В маленькой квартире на окраине, где пахнет кофе и сушёными травами, Анфиса — теперь уже Анна Алексеевна (так её называют в австрийских документах) — сидит у окна и читает письмо от Фёклы Терентьевны. Рядом на стульчике Маша делает уроки — девочка уже почти выучилась, мечтает стать учительницей.
Настька хлопочет у плиты, напевая русскую песню.
Входит Алексей, в белом халате, усталый после ночного дежурства. Садится рядом, берёт жену за руку.
— О чём задумалась?
— О том, — говорит Анфиса, — что когда-то меня звали «ничья». А теперь я — своя. И — твоя.
Он улыбается, целует её в рыжие волосы, которые она больше не прячет. И за окном, над чужой, но ставшей родной Веной, встаёт солнце — такое же, как над теми полями, лесами, дорогами, которые она прошла. Только теперь она не бежит. Она дома.
Конец.