Лариса с самого утра не могла найти себе места. Тревога, тяжелая и непроглядная, словно густой туман, окутала её внутри и не отпускать не собиралась. Она проснулась еще затемно, задолго до звонка будильника, и так и осталась лежать в полумраке спальни, глядя в потолок широко раскрытыми глазами. Рядом было непривычно пусто. От этой пустоты щемило сердце.
Василий уже несколько суток лежал в реанимации. Несколько бесконечно длинных суток, за которые Лариса, казалось, постарела на несколько лет. Время перестало быть таким как раньше. Теперь ее жизнь делилась только на короткие промежутки между телефонными звонками. Она вздрагивала от каждого сигнала телефона, от каждого незнакомого номера, и одновременно боялась этих звонков до дрожи. Потому что один-единственный разговор мог навсегда разделить ее жизнь на «до» и «после».
Врачи повторяли каждый раз одно и то же: состояние тяжелое, организм борется, динамика пока неясная, делается все возможное. Но конкретных прогнозов никто не давал. И именно эта неизвестность пугала сильнее всего. Если бы ей сказали что-то определенное, пусть даже страшное, наверное, было бы легче. Но это мучительное ожидание, это бесконечное «пока не знаем» сводило с ума.
На работу Лариса все-таки пошла — просто потому, что сидеть дома оказалось еще страшнее. Там хотя бы были люди, шум, телефонные звонки, документы, требующие подписи. Только работала она словно во сне. Руки автоматически перекладывали бумаги, губы отвечали коллегам что-то невпопад, а мысли все равно возвращались в белые стены реанимации, к неподвижному Василию, опутанному проводами и трубками.
К вечеру Лариса почувствовала, что больше не выдержит. Голова раскалывалась от усталости, а внутри все дрожало от напряжения. Нужно было заехать домой хотя бы переодеться, принять душ, привести себя в порядок перед поездкой в больницу. Врачи обещали сразу позвонить, если Василий придет в сознание, но Лариса не могла просто сидеть и ждать звонка. Ей постоянно казалось: вдруг забудут? Вдруг он уже открыл глаза, пытается что-то сказать, ищет ее взглядом, а рядом никого нет? Эта мысль преследовала ее весь день и не отпускала ни на секунду.
Подходя к своему подъезду, Лариса подняла взгляд и замедлила шаг.
На новенькой скамейке возле дома сидела женщина. Она нервно оглядывалась по сторонам, то и дело смотрела на часы и сжимала в руках ремешок своей сумки. Даже издалека в ее движениях чувствовалось напряжение и раздражение. Лариса сразу узнала в ней Людмилу. Люсю, бывшую жену Василия и мать его дочери Алины.
Раньше Лариса видела ее на фотографиях – высокая, светловолосая, с красивым, но жестким лицом и привычкой смотреть на людей так, словно все вокруг ей чем-то обязаны. Даже сейчас, сидя на скамейке у подъезда, Люся держалась с какой-то демонстративной уверенностью.
Когда-то именно Людмила настояла на разводе. Василий почти никогда не рассказывал подробно о своем первом браке. Он вообще не любил вспоминать прошлое. Только признался Ларисе, что устал жить в бесконечных скандалах, претензиях и взаимных упреках.
— Знаешь, — сказал он тогда, — иногда человек может сделать дом таким, что тебе не хочется туда возвращаться.
Но даже после развода Людмила словно не смогла смириться с тем, что Василий сумел стать счастливым без нее. Она постоянно появлялась в их жизни. То неожиданно просила Василия в его единственный выходной отвезти Алину к бабушке в деревню, а дорога туда занимала несколько часов. То внезапно выяснялось, что срочно нужны деньги сверх алиментов: на новый телефон, планшет, кроссовки или какие-нибудь очередные курсы, без которых сейчас дети не могут, якобы, нормально учиться.
И каждый раз все это сопровождалось тяжелыми разговорами, прозрачными намеками и скрытыми обвинениями. Люся умела вести разговор так, что после пяти минут беседы Василий чувствовал себя виноватым буквально во всем.
Лариса старалась относиться к этому спокойно. Все-таки, Алина была его дочерью. Ребенок не виноват в ошибках взрослых. Василий искренне любил девочку, и Лариса никогда не пыталась вставать между ними. Она понимала: если решила связать жизнь с мужчиной, нужно принимать не только его самого, но и его прошлое, его обязательства, его ответственность.
Хотя иногда ей было тяжело. Иногда хотелось не сдерживаться. Хотелось, наконец поставить Люсю на место, сказать что-нибудь резкое, прекратить эти бесконечные попытки вмешиваться в их жизнь. Но ради Василия Лара молчала.
И, несмотря ни на что, три года они прожили по-настоящему счастливо. Без бурных сцен, без театральной страсти и громких признаний. Просто спокойно, тепло и надежно. Василий умел заботиться о ней так естественно и незаметно, что Лариса иногда ловила себя на мысли: только рядом с ним она впервые поняла, что такое настоящий дом. Рядом с ним Лариса впервые перестала чувствовать себя одинокой.
А потом случилась беда. Самый обычный рабочий день, обычная смена и… страшная производственная травма, о которой ей сообщили коротким звонком из больницы. Лариса потом долго не могла вспомнить, как вообще туда добралась. Мир в тот момент будто качнулся и поплыл перед глазами. Люди вокруг что-то говорили, задавали вопросы, куда-то вели ее по коридорам, а она почти ничего не понимала.
С тех пор все дни смешались в один бесконечный кошмар. Больничные коридоры с тусклым светом. Запах лекарств и хлорки. Пластиковые стулья под дверями реанимации. Бессонные ночи. Тревожное ожидание. И постоянный страх услышать самое плохое.
Она даже начала ходить в церковь. Когда-то Лариса с усмешкой называла себя убежденной атеисткой, не понимая людей, которые ищут утешения в молитвах. А теперь сама стояла перед иконами с дрожащими руками, ставила свечи за здравие Василия и шептала слова, которых раньше никогда не знала. Наверное, когда страшно потерять любимого человека, начинаешь верить во что угодно.
И вот теперь пожаловала Люся.
Лариса остановилась у подъезда, чувствуя, как внутри снова поднимается тревога. О том, что с Василием случилось несчастье, она Людмиле не сообщала. Да и зачем? Они давно жили каждый своей жизнью.
Тогда почему она здесь? Что ей понадобилось именно сейчас?
Увидев Ларису, Людмила резко поднялась со скамейки, будто только этого момента и ждала. Движение получилось слишком быстрым, нервным. Она тут же выпрямилась, расправила плечи и застыла, как струна, глядя на Лару сверху вниз с тем холодным превосходством, которое всегда старалась выделить.
Лариса замедлила шаг. Сердце неприятно кольнуло.
— Василия нет дома, — тихо сказала она, поравнявшись с бывшей женой мужа.
Ей хотелось пройти мимо, подняться к себе, закрыть дверь и больше никого не видеть. Сил на выяснения сейчас просто не осталось. Но Люся даже не сдвинулась с места.
— Знаю, — протянула она с какой-то странной, и будто бы довольной интонацией. И, чуть прищурившись, добавила: — И больше не будет.
У Ларисы внутри все похолодело. Она подняла на Людмилу взгляд, пытаясь понять, что это сейчас было? Насмешка? Злость? Или… она действительно что-то знает? Неужели ей стало известно про реанимацию? Но тогда… как можно говорить такое? Как можно стоять с этим ледяным лицом и открыто радоваться чужому горю? За что?
Василий никогда не бросал дочь, всегда помогал, приезжал по первому звонку. Даже после развода старался сохранить нормальные отношения. Да, между ними с Люсей давно не осталось ничего хорошего, но ведь это не повод желать человеку смерти…
Лариса почувствовала, как по спине липкой змейкой пробежал холодок.
Не говоря больше ни слова, она направилась к подъезду. Ей хотелось только одного — поскорее уйти от этого тяжелого взгляда. Но Людмила тут же двинулась за ней, не проронив ни слова. От стука ее каблуков по бетонным ступеням Ларисе становилось все тревожнее.
Люся вошла за ней в лифт так уверенно, будто считала себя хозяйкой этого дома. Лариса стояла, вжавшись в угол кабины, и чувствовала, как начинают дрожать пальцы. Она не понимала, как себя вести. Спрашивать что-то? Скандалить? Выгнать ее прямо сейчас? Одно она знала точно – впускать Людмилу в квартиру она не собиралась.
Лифт медленно полз вверх, скрипя и подрагивая. Несколько этажей показались Ларисе бесконечными. Когда двери открылись, она быстро вышла на площадку и резко остановилась возле своей двери. Повернулась к Люсе и посмотрела ей прямо в глаза.
— Что тебе нужно?
Сначала Людмила медленно оглядела площадку, потом перевела взгляд на дверь квартиры и после этого протянула руку ладонью вверх.
— Ключи отдай, — спокойно произнесла она. — И больше тут не появляйся. Квартира теперь моя.
На несколько секунд Лариса перестала дышать. Она смотрела на протянутую руку Людмилы и не могла переварить смысл услышанного. Слова звучали настолько дико, настолько невозможно, что сознание просто отказывалось их принимать.
— Что ты сказала? — Выдохнула она наконец.
Люся усмехнулась уголком губ.
— Не прикидывайся дypoчкой.
Лариса нервно мотнула головой.
— Мне не до шуток.
— А я и не шучу, — холодно ответила Людмила. — Была бы радость тебя развлекать.
И затем, с каким-то пугающим спокойствием, равнодушно произнесла:
— Василий умер. И теперь...
У Ларисы потемнело перед глазами. Она смотрела на Люсю широко раскрытыми глазами, но больше ничего не слышала. Только эти два слова оглушительно били в голове, отдаваясь пульсом в висках. «Василий умер». Нет. Нет, этого не может быть. Этого просто не может быть. Еще утром врачи говорили ждать. Еще вчера она смотрела на него через стекло двери, ей разрешили ненадолго.
Людмила тем временем продолжала говорить деловым голосом:
— Теперь Алина – единственная наследница. Вы ведь так и не расписались официально, насколько мне известно. Так что я представляю интересы своей дочери. Могу дать тебе час – собрать вещи.
Но Лариса уже не воспринимала ее слова. В ушах стоял противный гул. Перед глазами вспыхивали обрывки воспоминаний: Васина улыбка, его теплые ладони, его привычка поправлять ей волосы, когда она нервничала… Неужели все? Неужели человека, с которым она еще недавно строила планы на жизнь, больше нет?
Лариса резко сорвалась с места. Не помня себя, она бросилась вниз по лестнице, едва не оступаясь на ступенях. Дыхание сбивалось, а в груди росла дикая, отчаянная надежда, что это ошибка. Чудовищная ошибка.
Сзади раздался крик Людмилы:
— Я с полицией приду! Слышишь?! Далеко не убежишь!
Но Лариса не слушала. Она словно летела вниз по лестнице, цепляясь рукой за перила и повторяя про себя только одно: «Только бы неправда… Господи, только бы неправда…»
Лариса влетела в больницу так, будто за ней гнались. Она не помнила, как добралась сюда – как ловила такси, как называла адрес, как всю дорогу судорожно сжимала в руках сумку и смотрела в окно пустым взглядом. В голове звучало только одно: «Василий умер». Эти слова били по сознанию, как молотком. Она пыталась отогнать их, не верить, сопротивляться, но страх уже проник внутрь и сжимал сердце ледяными тисками.
Двери приемного отделения распахнулись перед ней, и Лариса подбежала к стойке дежурной медсестры. Молоденькая девушка что-то записывала в журнале, но, увидев лицо Ларисы, резко подняла голову и даже привстала со стула. Наверное, со стороны Лариса выглядела страшно. Бледная, с растрепанными волосами, с перекошенным от боли лицом и глазами, полными ужаса.
— У вас что-то случилось? — быстро спросила медсестра.
Лариса открыла рот, но голос не слушался.
— Василий… Нечаев… — выдохнула она с трудом.
И все. Дальше слова застряли в горле. Она только смотрела на девушку напротив с такой отчаянной мольбой, что та мгновенно все поняла без объяснений.
Медсестра быстро повернулась к компьютеру, застучала пальцами по клавиатуре, нахмурилась, проверяя данные, а потом вдруг облегченно кивнула.
— Все хорошо, — поспешно сказала она. — Он пришел в себя. Состояние стабильное. Мы пытались вам дозвониться, но телефон был недоступен.
Только теперь Лариса поняла, что все это время почти не дышала. Она дрожащими руками полезла в сумку за телефоном. Пальцы не слушались, цеплялись за молнию, за какие-то бумаги. Телефон выскользнул из рук и с глухим стуком упал на пол. Лариса наклонилась за ним, подняла, нажала кнопку включения… и увидела черный экран. Разрядился.
Она втянула воздух и вдруг почувствовала, как ноги становятся ватными. Все напряжение последних дней, весь ужас последних минут обрушились на нее разом.
Медсестра быстро вышла из-за стойки, осторожно взяла Ларису под локоть и усадила на скамейку у стены.
— Тихо, тихо… сейчас воды принесу.
Через минуту перед Ларисой уже стоял пластиковый стакан. Она сделала глоток и только тогда поняла, что по щекам текут слезы - не от горя, от облегчения.
Позже выяснилось, откуда Людмила узнала о несчастье.
У нее оказалась знакомая в этой больнице – санитарка. Женщина видела, в каком тяжелом состоянии привезли Василия после травмы, слышала разговоры врачей и сделала собственные выводы. А потом случайно встретила Люсю и неосторожно бросила фразу вроде:
— Да вряд ли выкарабкается… наверное, уже и помер.
Этого Людмиле оказалось достаточно. Даже не пытаясь ничего уточнить, не проверяя информацию, она сразу примчалась к квартире за ключами, заранее решив вопрос с «наследством».
Только Люся не знала самого главного. Еще год назад Василий и Лариса официально расписались, хотя пышной свадьбы устраивать не стали. Просто тихо сходили в ЗАГС, а вечером сидели дома на кухне, и пили чай с тортом. А вскоре после этого Василий переписал квартиру на жену. Лариса тогда сильно удивилась.
— Зачем? — спрашивала она. — Это же твое жилье.
Но он только улыбнулся и спокойно ответил:
— Я слишком хорошо знаю Люсю.
И еще он знал Ларису. Знал, что именно она два долгих года ухаживала за его тяжело больной матерью. Без жалоб, без истерик, без разговоров о том, как ей тяжело. Просто каждый день была рядом – кормила, мыла, меняла постель, ночами сидела возле кровати, когда старушке становилось плохо.
А Людмила когда-то ушла от него именно тогда, когда начались проблемы со здоровьем у свекрови. Сказала, что не собирается превращаться в сиделку, хлопнула дверью и вскоре нашла другого мужчину. Василий ничего этого не забыл.
И теперь, после выписки из больницы, когда ему самому требовались долгие месяцы восстановления, Лариса снова была рядом. Она помогала ему вставать, терпеливо выполняла все рекомендации врачей, возила на процедуры, делала массажи, следила за приемом лекарств. Иногда он раздражался из-за своей беспомощности, срывался, замыкался в себе, но Лара никогда не отвечала грубостью. Она слишком сильно боялась его потерять, чтобы обижаться на мелочи.
А вот Людмила, узнав правду, устроила грандиозный скандал. Кричала, обвиняла, говорила, что он лишил собственную дочь наследства ради чужой женщины, которая все равно однажды его бросит и выставит на улицу.
Василий тогда долго молчал, а потом устало посмотрел на бывшую жену и сказал:
— Не суди по себе, Люся, не надо.
После этих слов она побледнела от злости.
Но больше всего ее бесило то, что Василий был счастлив без нее. Постепенно он восстановился, окреп, вернулся к полноценной жизни. А вместе с силами вернулась и их прежняя спокойная радость.
Василий с Ларисой вскоре заговорили о детях. Просто поняли, что хотят настоящую большую семью. И судьба будто решила наградить их за все пережитое. Сначала родился сын – крепкий мальчишка с глазами Василия. А через два года появилась дочка – тихая, улыбчивая малышка, похожая на маму. Дом наполнился детским смехом, игрушками, бессонными ночами и тем особым счастьем, которое приходит только тогда, когда рядом любимые люди.
А Людмила со временем все реже появлялась в их жизни. Все чаще слышала отказы на бесконечные просьбы купить «для Алины» новый телефон, дорогой ноутбук или очередную модную вещь. И постепенно исчезла совсем. Словно сама поняла, что больше не имеет власти над человеком, которого когда-то так легко потеряла.