Эту историю нашли в старом полицейском архиве.
В папке было написано:
«Деревня Мельники.
Пропажа трёх человек.
Последняя запись: застолье у старого хозяина».
Деревня Мельники стояла у реки.
Туда почти никто не ездил.
Дорога разбитая, мост старый, связь пропадала ещё за пять километров до первых домов.
Мы приехали туда втроём.
Я, Паша и Глеб.
Снимали документальный ролик про исчезающие деревни.
Нам сказали, что в Мельниках остался только один жилой дом.
Дом старого мельника.
Его звали Трофим.
Местные из соседнего села говорили про него странно.
Не зло.
Не с ненавистью.
А будто боялись произнести лишнее.
— Если позовёт ужинать — не садитесь, — сказала продавщица в магазине.
Паша засмеялся:
— Почему?
Она посмотрела на нас и ответила:
— У него за столом всегда больше мест, чем гостей.
Мы приехали к вечеру.
Солнце уже садилось.
Деревня была почти мёртвая.
Заколоченные окна.
Проваленные крыши.
Старые колодцы без вёдер.
И высокая чёрная мельница у реки.
Она не работала уже лет сорок.
Но лопасти медленно вращались.
Без ветра.
Дом Трофима стоял рядом с мельницей.
Из трубы шёл дым.
В окнах горел тёплый жёлтый свет.
И пахло едой.
Мясом.
Жареным, пряным, горячим.
После долгой дороги запах был такой сильный, что у меня свело желудок.
Дверь открыл сам Трофим.
Старик лет семидесяти.
Широкий, крепкий, с седой бородой и маленькими тёмными глазами.
— Туристы, значит, — сказал он. — Заходите. Вечер холодный.
Мы спросили, можно ли снять дом и мельницу.
Трофим улыбнулся:
— Снимайте. Только сначала поешьте.
Я вспомнил слова продавщицы.
Но Паша уже шагнул внутрь.
— От ужина не откажемся.
В доме было жарко.
Слишком жарко.
Печь гудела, как живое существо.
На стенах висели старые фотографии: мужчины за длинным столом, женщины у печи, дети возле мельницы.
Но лица на снимках были странные.
Будто все смотрели не в камеру.
А на того, кто стоял за фотографом.
В большой комнате был накрыт стол.
Картошка.
Соленья.
Чёрный хлеб.
Самогон в мутной бутылке.
И огромное блюдо с мясом.
Мясо было тёмное.
Почти чёрное по краям.
С блестящим соком.
Пахло невероятно.
Трофим сел во главе стола.
— Ешьте, мужики. Дорога длинная.
Глеб первым взял кусок.
Потом Паша.
Я медлил.
— А вы сами? — спросил я.
Трофим посмотрел на меня.
— Я уже ел.
Глеб прожевал и закрыл глаза.
— Господи… вкусно-то как.
Паша тоже ел жадно.
— Что за мясо?
Старик усмехнулся.
— Домашнее.
— Свинина?
— Почти.
Я положил вилку.
Что-то в его голосе мне не понравилось.
Сначала всё было нормально.
Паша смеялся, Глеб рассказывал истории, Трофим подливал им самогон.
Снаружи темнело.
Мельница за окном медленно крутилась.
Потом я заметил, что за столом стоит лишняя тарелка.
Чистая.
С вилкой.
С кружкой.
Перед пустым стулом.
— Ещё кто-то придёт? — спросил я.
Трофим не ответил.
Только посмотрел на пустое место.
Глеб уже заметно опьянел.
Он смеялся слишком громко.
Паша начал краснеть.
— Жарко у вас, — сказал он и расстегнул куртку.
Трофим кивнул:
— Печь любит, когда гости сыты.
Я встал.
— Пойду воздухом подышу.
Старик резко поднял глаза.
— Ночью лучше не выходить.
— Почему?
— Мельница голодная.
Паша заржал.
— У вас тут всё голодное?
Трофим улыбнулся.
— Не всё. Только старое.
Я всё равно вышел в сени.
И там услышал звук.
Не с улицы.
Из подпола.
Тихий стук.
Я посветил фонариком вниз.
В полу был люк.
Старый, деревянный, с ржавым кольцом.
Из-под него пахло сыростью.
И мясом.
Только уже не жареным.
А сырым.
Я присел.
Стук повторился.
Потом из-под люка послышался шёпот:
—Не ешьте.
Голос был женский.
Очень слабый.
Я замер.
— Кто там?
В комнате за спиной Паша громко засмеялся.
Трофим что-то говорил ему низким голосом.
Из-под люка снова:
— Не ешьте… он сначала кормит…
Дальше голос сорвался.
Я потянулся к кольцу.
И вдруг за моей спиной сказал Трофим:
— Крыс много развелось.
Я резко обернулся.
Старик стоял в дверях.
Улыбался.
В руке у него был большой кухонный нож.
— Старый дом, — сказал он. — Всё скрипит. Всё шепчет.
Я отступил.
— Нам пора.
— Куда же вы ночью?
— Мы вернёмся утром.
Трофим покачал головой.
— Утром уже поздно возвращаться.
Когда я вошёл обратно, Паша и Глеб сидели неподвижно.
Они смотрели в свои тарелки.
Глаза у обоих были мутные.
Глеб медленно жевал, хотя на вилке уже ничего не было.
Паша шептал:
— Ещё бы…
— Паша, вставай, — сказал я.
Он поднял на меня глаза.
И улыбнулся.
Рот у него был весь в тёмном жире.
— Ты попробуй. Оно само просится.
Мне стало плохо.
Я схватил его за плечо.
Кожа была горячая.
Почти обжигающая.
Глеб вдруг сказал:
— А почему нас стало четверо?
Я посмотрел на пустой стул.
Он уже не был пустым.
Там сидела женщина.
Бледная, худая, в старом платье.
Волосы мокрые.
Глаза пустые.
Перед ней лежала тарелка.
На тарелке — кусок мяса.
Женщина смотрела на меня и беззвучно шевелила губами.
Я понял по губам:
«Беги».
Трофим поставил передо мной тарелку.
— Садись. Нехорошо хозяина обижать.
Я бросился к двери.
Она не открылась.
Окна почернели.
Не от ночи.
Снаружи к стеклу прижимались лица.
Много лиц.
Мужчины.
Женщины.
Дети.
Все те, кто был на фотографиях.
Они смотрели внутрь и улыбались так, будто ждали своей очереди.
Паша вдруг закричал.
Он схватился за живот.
Глеб упал со стула.
Их тела выгибались, будто внутри что-то двигалось.
Трофим спокойно сел во главе стола.
— Не бойся. Первый раз всегда больно.
— Что ты им дал?!
Старик налил себе самогон.
— Не им. Ей.
Он кивнул на мельницу за окном.
— Она давно не мелет зерно, — сказал он. — Но жернова должны крутиться.
Глеб пополз по полу к двери.
Его рука вытянулась ко мне.
— Помоги…
Но голос уже был не его.
Из его горла звучали сразу несколько человек.
— Помоги нам…
— Дай нам уйти…
— Скажи своё имя…
Трофим ударил ножом по столу.
— Молчать.
И голоса замолчали.
Паша поднялся.
Он уже не кричал.
Стоял ровно.
Слишком ровно.
Потом сел на пустое место рядом с женщиной.
Трофим улыбнулся:
— Вот. Один почти готов.
Я схватил бутылку со стола и разбил её о печь.
Огонь вспыхнул.
Скатерть загорелась.
Трофим впервые изменился в лице.
— Дурак! Дом нельзя будить!
Из подпола снова застучали.
Теперь не один голос.
Сотни.
Люк начал подпрыгивать.
Женщина за столом повернула голову к Трофиму.
И сказала вслух:
— Хозяин устал.
Трофим побледнел.
— Молчи.
Паша и Глеб медленно повернулись к нему.
Все лица за окнами тоже.
Мельница заскрипела быстрее.
Трофим попятился.
— Я кормил вас.
Женщина улыбнулась.
— Теперь наша очередь.
Пол под ним провалился.
Из подпола вытянулись руки.
Много рук.
Серые.
Тонкие.
Грязные.
Они схватили Трофима за ноги и потащили вниз.
Он кричал.
Но его крик быстро превратился в мокрое чавканье.
Печь погасла.
Дом погрузился в темноту.
А потом все за столом повернулись ко мне.
Женщина сказала:
— Беги, пока она ест его.
Я побежал.
На улице был густой туман.
Мельница крутилась бешено.
Изнутри доносился звук жерновов.
Тяжёлый.
Мокрый.
Будто перемалывали не зерно.
Я добежал до машины.
Ключи выпадали из рук.
Завёл двигатель.
В последний момент посмотрел на дом.
В окне стояли Паша и Глеб.
Они смотрели на меня.
Не просили помочь.
Не звали.
Просто стояли рядом с остальными.
За их спинами за столом уже сидел Трофим.
Бледный.
С пустыми глазами.
Перед ним лежала тарелка.
А женщина в старом платье заняла его место во главе стола.
Она подняла руку.
И помахала мне.
Как хозяйка, провожающая гостя.