Люба Корешкова родилась в 1918 году. Многие говорили, что посчастливилось ей выжить - ведь такая хиленькая, такая слабая она на свет появилась, что не чаяли, будто и месяца проживет. К тому же время такое лихое было - сегодня каша есть на столе, завтра той каши не было. Но старались супруги Корешковы, землю возделывали, животину растили, да пережили то лихое время.
Болезненность и худоба девочки ушла к году, когда она крепкими ножками начала ступать по полу. Дышали над ней все - и родители: мать Анастасия и отец Егор, и бабушка Евдокия, потому что единственным ребенком была Люба в семье корешковых.
Детство ее было обычным, как и у многих ребятишек - лапти на босу ногу, щи из лебеды, купание в реке, помощь матушке по дому и присмотр за двором.
В доме Корешковых не было никогда ни ссор, ни злобы, ни раздражения. Никогда Люба не слышала, чтобы отец упрекал мать в том, что она только одного ребенка сподобилась родить. Хотя Анастасия сама очень кручинилась по этому поводу:
- У Михайловых сынок родился. Третий уж за шесть лет. А у Степашкиных вновь на сносях мать семейства. А уж тот по счету пятый будет у них. Что же у меня ничего не получается? Отчего одним дитенком судьба нас наградила?
- Ничего, Настька, - утешал ее муж, обнимая. - Вот вырастет наша Любочка, выйдет замуж и нарожает нам внуков. Счастья будет -полный дом! Красавица она наша, с такой красотой она обязательно будет счастливой, и мужа себе хорошего найдет, который любить ее будет и на руках носить.
- Да хоть бы! - вздохнула Анастасия. - Главное, чтоб не как у наших соседей, где мужик только и знает, что за шиворот заливать.
- Ну уж нет, - усмехался отец. - Любка наша смышленая, вона какая она характерная. С такой не забалуешь и за шиворот закладывать ее муж не будет.
Только вот хоть и была она смышленой, а все же одного не поняла - образование ей надо было получить. Но, когда после школы ее подругу отправляли учиться в город, Люба отказалась ехать с ней - влюбилась она в Саньку Грибова, да так, что жить без него не могла. И любовь та была взаимной - Саша тоже без девушки жизни, казалось, себе не представлял.
Гуляли они, держась за руку, но без баловства, как и предостерегали их родители. Все чин по чину, прилично, а когда Любе было 17 лет, а Саньке уж девятнадцать стукнуло, то решили свадебку им сыграть, а уж потом, как восемнадцать молодой жене исполнится, можно будет и расписаться.
- Счастливая ты, Любка! - говорила её подруга Лиза, которая приехала на свадьбу из города. - Какого жениха отхватила! Молодой, красивый, в колхозе в передовиках, с доски почета его имя не сходит. А батька с мамкой как расстарались, какое платье тебе сподобили!
- Счастливая я, Лиза, верно говоришь! - глаза невесты сверкали как алмазы, когда она смотрела на свое отражение в зеркале. - И кажется, что счастливее меня никого нет!
****
Она и правда была счастлива. Год прожили молодые душа в душу после простой деревенской свадьбы, а потом, когда невесте восемнадцать исполнилось, то расписались в сельском совете.
Молодые супруги Грибовы жили в доме Любкиных родителей, потому что в родительской избе Александра все друг у друга на головах спали. Из многодетной семьи парнишка был, и Егор с Анастасией мечтали, что и дочка начнет одного за другим рожать от такого мужа.
И когда через два года после свадьбы в 1937 Люба родила дочку Клаву, а спустя год сына Василия, они искренне верили, что вскоре этот дом наполнится голосами детишек.
- Вот нарожают нам пятерню, как минимум, - улыбался Егор, глядя на жену. - Только ж вот одно думаю - пристроечку пора делать. Где ж мы всех внуков размещать станем?
- А и то верно, - согласилась Анастасия, с улыбкой держа на руках внука и переводя взгляд на Клавочку, что сидела и забавлялась тряпичной куклой, которую бабушка ей сама сшила. - Сделаем пристройку, будет там детская. Кроватки сам смастеришь, Егорушка?
- Да конечно! - воскликнул Егор. - Как еще одно дитя появится, так сразу начну мастерить кроватку для Клавы - чай, малышковая будет ей уж мала.
- И все-таки счастливая наша дочка, - улыбнулась Анастасия. - Не зря матушка моя покойная так говорила. И муж золотой у нее, и детишки, и в колхозе работа есть, а значит, что кусок хлеба всегда у них будет. Помнишь, как нам было сложно? Революция, начало двадцатых, тридцатых. Ох, хоть бы не повторилось...
- Сплюнь, Настька. Дай Бог прокормимся, и жить лучше только станем. И дочь наша счастливую жизнь проживет.
****
Только вот, вопреки мечтаньям, счастье в той семье вскоре сменилось на беду. В 1940 году заболел двухлетний Васенька, врачи нашли болезнь сердца и решено было его оперировать, но до назначенного дня он не дожил - однажды стал задыхаться, посинел весь и врачи ничего не могли сделать. Васеньки не стало, его сердце остановилось в больничной палате, посреди врачей и практически на руках у матери.
После похорон сына Люба три дня не ела, не пила, и ни с кем не говорила. Сидела на лавке, смотрела в одну точку, прижимая к себе рубашечку сына, а трехлетняя Клава тыкалась в нее, плакала, просилась на ручки, но Люба будто бы её не слышала. Мать Анастасия тоже не лучше Любы себя чувствовала - все молилась, да внука оплакивала, правда, за Клавой все же присматривала, пока Александр в работу ударился, переживая свое горе. На четвертый день Егор не выдержал.
Он вернулся с поля, увидел дочь, сидевшую на лавке с безумными глазами и начал тихо:
- Дочка, горе страшное случилось, я, как отец и как дед чувствую боль невыносимую, но посмотри ты вокруг себя - словно кукла ватная сидишь и не замечаешь какими глазешками дочка на тебя глядит. Клава-то вот она, живая, ласки материнской хочет. Так чего ты её этого лишаешь? Маленькая она еще, объятия ей мамины нужны, голос твой ей бы услышать, теплоту рук почувствовать.
- Бать, больно как, аж дышать трудно. Ни о чем другом не могу думать, все мысли об Васеньке моем.
- Больно. Но будет еще больнее, коли ты и дальше станешь так себя изводить. А ежели умом тронешься, то что с дочуркой твоей будет? Конечно, мы с матерью воспитаем ее, вырастим, но мать родную не заменим...
- Папа, ты прав, - всхлипнула Люба и разревелась, уткнувшись в грудь отца. А потом, как успокоилась, подошла к дочери, взяла ее на руки и целовать начала.
- Мама тут, мама с тобой, солнышко мое. Мы всё переживем, справимся...
***
В заботе о дочке, да в работе Люба успокаивалась. Александр кузнецом стал работать, обученный этому ремеслу еще его отцом. Он лошадей подковывал колхозных, да инструменты мастерил, а Люба на ферме трудилась. Говорили, что у нее руки золотые: любая корова стояла смирно, покуда Люба не сдоит её. и с лаской она всегда к животине, с любовью да словом нежным.
И вроде бы жизнь пришла в привычную колею, боль Любы и Саши притупилась, но не прошла. Однако они поняли оба - надо жить дальше, нужно воспитывать Клаву и родить еще детей. Полон дом, как мечтал о том Егор, который уж и пристройку начал делать.
И, может, и родили бы еще они, как бы не Великая Отечественная война, начавшаяся в 1941 году.
На проводах собралась вся деревня, провожали ведь не только Егора Корешкова, которому было всего сорок семь лет, и Александра Грибова, но и других ребят и мужиков, кто по возрасту подлежал призыву и кто, как Егор, добровольцем пошел.
- Я вернусь. Ты меня жди, любимая моя, - шептал ей Александр. - Мы еще будем счастливы, Люба! И детишек нарожаем полный дом, так, что пристройку побольше делать придется. Я учиться тебя отправлю после войны, чтобы ты на ферме спину не гнула. Ты только Клавочку нашу береги, ангелочка нашего.
- Сберегу, Сашенька, сберегу, - прильнув к мужу, прошептала Люба сквозь слезы.
Постояв немного, Люба отпустила Саню проститься с матерью и его братьями-сестрами, а сама пошла к отцу прощаться.
****
Письма были редкими, порой по полгода не приходило вестей, но Анастасия и Люба ждали их с нетерпением.
Только беда все же постучалась в их дом - в конце 1942 года пришла похоронка на Егора Ивановича. И тогда Люба призвала все свои силы на то, чтобы поддерживать мать, самой от горя не свихнуться, да дочку не осиротить.
Не дожидаясь окончания войны, Люба на две недели уехала в соседний поселок на курсы поваров, а в это время Анастасии пришлось взять себя в руки, ведь на ней была пятилетняя внучка. Вернувшись, Люба стала работать в колхозной столовой.
Продуктов все меньше и меньше было, порой приходилось выдумывать что-то, чтобы накормить рабочий народ. И люди были ей благодарны - из горсти пшена она могла приготовить похлебку и накормить работников. Порой Любка сети ставила на реке, чтобы рыбу к обеду поймать. И своих накормить, и колхозников...
Голод очень выматывал. Клава росла бледной, слабенькой. Люба отдавала дочери и матери все, что было, сама только обедала жидким супом в колхозной столовой, боясь вынести хоть крошку - за это и сесть можно было в те времена.
В сорок третьем, осенью, Клава заболела очень сильно и ослабленный организм никак не желал бороться с хворью.
- Мама, мамочка, мне холодно… - шептала девочка, хотя печь топили не жалея дров в те октябрьские дни.
- Сейчас, доченька, сейчас, - Люба металась по избе. Поставила кастрюлю, где закипятила малиновые стебли, ромашку заварила, а рядом с девочкой сидела Анастасия и причитала:
- Спаси и сохрани, Господи. Не забирай еще одного дитя, не забирай!
- Она выживет, мама, - чувствуя страх, упрямо произнесла Люба. - Второго ребенка я в лапы смерти не отдам!
Клава металась по постели, сбивала одеяло и звала отца:
- Папка… папка, иди сюда… Ты вернулся... - чем приводила Любу в ужас: она бредит и видит отца?
Люба была в отчаянии, она не знала, что и делать. В те дни, когда Клава заболела, фельдшер в Ермолинке был, у кого-то там роды трудные были и врач требовался роженице и ребенку.
Она не спала две ночи. Сидела на краю кровати, обтирала дочку, меняла простыни и прикладывала к ногам припарки.
На третью ночь Люба отчаялась совсем. Клава лежала тихо, дышала часто-часто, и лицо ее пылало, да так, что казалось, будто руку обжигает.
Люба вышла на крыльцо. Уже стемнело, звёзды светили очень ярко, и не было им дела до людского горя.
Несчастная и уставшая мать опустилась на колени прямо в грязь, обхватила столбик крыльца руками и заплакала.
- Господи, помоги! Господи, прошу тебя. Я потеряла отца, сына, не забирай у меня и Клаву...
Она плакала, молилась, давала Богу какие-то обещания, а потом вдруг как будто ей показалось, что стих ветер, вдруг стало как-то теплее и такая тишина вокруг настала, что Люба, вытерев слезы, встала и оглянулась - чего-то изменилось, что-то словно произошло. Но потом женщина вздрогнула - чего она тут слезы льет, коли у нее дочь там едва дышит?
Люба вытерла лицо подолом фартука и вошла в избу, где мать ее дремала, прислонившись к стене, сидя на кровати. Люба подошла и увидела, что дочка спит спокойно. Дышит глубоко, ровно, с щек ушла краснота. Она потрогала ее лоб - прохладненький, как бывает, когда сильный жар спадает.
- Мама, - позвала она шёпотом. - Мама, смотри!
Анастасия открыла глаза, увидела довольное лицо дочери, потрогала лоб внучки и перекрестилась:
- Ну слава Богу.
С того дня Клава пошла на поправку, а Люба еще сильнее уверовала в силу молитвы.
****
Война кончилась и дни до возвращения Александра превратились в томительное ожидание.
- Счастливая ты, Любка! - вздыхала соседка Матрена, что осталась вдовой с тремя детишками. - Муж цел и невредим домой возвращается. Заживете теперь, как и прежде душа в душу, еще детишек нарожаете. Стройку вот закончите.
Люба лишь кивнула. Да, по сравнению с Матреной она, может, и счастливая. Да вот только разве мало бед на ее голову выпало? Сына потеряла, отца оплакала...
Когда Люба увидела своего мужа, подходящего к калитке, она выскочила из дома в одной рубахе.
Александр раскинул руки, и она упала в них, как подкошенная. Рыдала, смеялась, целовала его щёки, его шрамы над бровью и на щеке, его руки, пахнущие табаком.
- Вернулся! - кричала она, - Вернулся, родненький! Живой!
Они не могли насмотреться друг на друга, не могли разжать объятий. Дочка Клава тоже от отца не отходила, разглядывала все его медали и каждый шрам отца на руке, над бровью, и даже на груди, когда он снял гимнастерку и переодевался в обычную рубаху.
- Как же я боялась, Санечка. Как я боялась, что ты не придёшь, - ночью, прижимаясь к нему, плакала от радости Люба.
- Будто ангел-хранитель берег меня. Не мог я не вернуться к тебе, к моим родным, к дочери...
****
Саша снова взялся за работу, ковал подковы для колхозных лошадей, которых вновь развели взамен ушедших на фронт, делал петли для дверей, инструмент садовый. Снова в кузнице зазвенел металл, снова во дворе Грибовых был порядок, который бывает только когда есть мужик в доме. И пристройку закончили, начатую еще при Егоре Ивановиче. Александру, как фронтовику, выделили лес, а соседи подсобили со стройкой.
Казалось Любе, что она и правда, еще может быть счастливой, только в жизни ей пришлось выдержать еще немало испытаний и разногласий. И разногласия эти были с любимой доченькой Клавой.
Глава 2/2