Галина привыкла к тишине. За три месяца, что сын Дима уехал учиться в Екатеринбург, она научилась не вздрагивать от пустоты квартиры. И даже находить в ней что-то вроде уюта. Ставила по вечерам чайник, наливала ровно одну кружку, садилась у окна.
Часы на кухонной стене тикали размеренно. В этом звуке умещался весь её мир: строительная фирма, где она вела бухгалтерию, двухкомнатная квартира на третьем этаже и звонки сыну по воскресеньям. Ещё были четверги. По четвергам звонила Светлана, подруга со школьных лет, и они болтали по полчаса ни о чём.
Дружили двадцать шесть лет. Светлана была из тех подруг, которых не выбирают, а получают вместе с судьбой, как группу крови. Говорила быстро, смеялась громко, вечно опаздывала. А Галина терпеливо ждала, спокойно слушала и никогда не лезла в чужие дела. Это получалось у неё лучше всего.
В тот октябрьский вторник ничего не предвещало перемен. За окном мокли рыжие клёны, на балконе соседки болталось забытое бельё, а Галина грела ладони о кружку и смотрела, как по стеклу ползут тяжёлые капли. Телефон зазвонил в половине девятого.
– Галь, выручи. Мне нужно уехать на курсы повышения квалификации. На неделю. Костю не с кем оставить.
Голос Светланы звучал быстрее обычного. Она проглатывала окончания, будто боялась, что кто-то отнимет трубку на полуслове.
– А Роман?
Пауза. Светлана дышала в трубку, подбирая слова, как камешки на берегу, вглядываясь в каждый.
– Роман сейчас... ему не до того. Проблемы с работой, ты знаешь. Нервный стал. Костику лучше побыть в спокойной обстановке.
Галина хотела уточнить. Но в голосе подруги звенело что-то хрупкое, стеклянное, готовое разлететься от одного лишнего вопроса.
– Привози. Конечно.
– Завтра утром. Галь, спасибо тебе. Ты не представляешь, как это важно.
Отбой. Экран погас. Галина поставила кружку и ещё минуту смотрела на тёмное окно, по которому ползли капли. За двадцать шесть лет Светлана ни разу не просила присмотреть за сыном.
Ни единого раза.
Может, стоило задать ещё пару вопросов. Но Галина, по привычке, решила не лезть.
Наутро она перестелила постель в Диминой комнате, протёрла пыль с полок, на которых всё ещё стояли его школьные кубки по плаванию, положила на тумбочку чистое полотенце. Комната выглядела стерильно, будто гостиничный номер. Тогда Галина достала из шкафа старый клетчатый плед и бросила его на край кровати. Стало теплее.
Светлана привезла Костю к девяти. Галина спустилась во двор, потому что подъезд был без лифта, а чемодан мальчика не вписывался ни в какую неделю. Тёмно-синий, на колёсиках, с потёртой ручкой и наклейкой от санатория на боку. С таким уезжают в отпуск на месяц.
– Собрала побольше, на всякий случай. Мало ли, погода, – сказала Светлана, не дожидаясь вопроса.
Ветер трепал ей волосы, а она не поправляла. Маленькая, метр пятьдесят с небольшим, в тонкой осенней куртке не по сезону, она казалась ещё мельче рядом с этой тёмной громадой на колёсах.
Мальчик стоял позади. Худой, в серой ветровке, из которой торчали тонкие запястья. Лопатки обозначались под тканью, как сложенные крылья. Он поднял на Галину глаза, коротко кивнул и тут же отвёл взгляд.
– Привет, Костя. Я тётя Галя. Пойдём, покажу комнату.
Молча взялся за ручку чемодана. Светлана обняла Галину, прижалась на секунду, и сквозь куртку Галина ощутила, как часто и мелко бьётся у подруги пульс. А потом Светлана отстранилась, быстрым шагом пошла к машине и не обернулась.
Ни разу.
Костя затащил чемодан на третий этаж сам. Отказался от помощи. Пальцы на ручке побелели, дыхание стало хриплым, но он не остановился ни на одной площадке.
В прихожей чемодан встал у стены тёмной глыбой, и от него потянуло чужим стиральным порошком, чем-то цветочным, незнакомым. Запах чужого дома. Галина показала мальчику комнату, ванную, кухню. Он кивал, как заводная игрушка.
– Тебе нравится комната?
– Нормально.
– Есть хочешь?
– Не знаю. Наверное.
Она приготовила макароны с сыром и куриную котлету. Костя ел медленно, аккуратно, будто считал каждый кусок. Не попросил добавки, хотя Галина предложила дважды. После еды сам отнёс тарелку к раковине и вымыл. Двенадцатилетний мальчик, который моет посуду без напоминания.
Что-то в этом было слишком взрослое.
Вечером, когда Костя ушёл к себе, Галина решила помочь разобрать вещи. Чемодан лежал открытый на полу: аккуратные стопки футболок, джинсы, тёплая кофта, ещё одна, зимняя шапка. В октябре. Нижнее бельё, носки, два комплекта постельного.
Два.
На самом дне, прижатый к стенке, лежал плотный конверт без подписи.
Галина замерла с ним в руках. Потом открыла. Свидетельство о рождении Константина Романовича Рябова. Медицинская карта. Справка из школы с оценками за первую четверть. Полис ОМС. И сложенный вчетверо листок в клетку, исписанный круглым Светланиным почерком: Галь, прости. Объясню позже. Береги его.
Ладони стали ледяными. Она сложила всё обратно, закрыла конверт, села на край кровати. За стеной тихо шуршало: Костя перелистывал книгу, которую привёз с собой.
На неделю свидетельство о рождении не собирают.
Позвонила Светлане в ту же ночь. Два раза, потом ещё три. Абонент недоступен. Написала сообщение: позвони, нашла конверт, что происходит. Доставлено. Не прочитано.
Утром Галина встала в шесть. Поставила чайник и увидела полоску жёлтого света под дверью Костиной комнаты. Приоткрыла: мальчик сидел на кровати, подтянув колени к подбородку, и смотрел в одну точку на стене.
– Костя, ты не спал?
Он вздрогнул. Натянул одеяло до подбородка, будто его поймали за чем-то запретным.
– Спал. Просто рано проснулся.
Но тени под глазами были синеватыми и глубокими. На бледной коже двенадцатилетнего мальчика они выглядели чужеродно, словно их нарисовали карандашом.
Галина не стала давить. Сварила какао, нарезала бутерброды. Костя ел молча, но доел всё и допил до дна. Кружка была Димина, с динозавром на боку. Мальчик повертел её в руках, разглядывая рисунок, и что-то едва заметно дрогнуло в его лице.
– Тётя Галя, – сказал он, глядя в пустую кружку. – Мама вам говорила, на сколько я тут?
– На неделю.
Мизинец левой руки дёрнулся ко рту. Костя перехватил движение и опустил руку на колено.
– Ладно.
Это «ладно» звучало так, будто мальчик ожидал другой ответ. Или давно знал настоящий.
Днём Галина отпросилась с работы и поехала в школу. Нашла классную руководительницу, Зинаиду Павловну, невысокую женщину лет пятидесяти пяти с усталыми глазами и стопкой тетрадей под мышкой.
– Вы по поводу Кости Рябова? Мать звонила, предупреждала.
– Я её подруга. Давняя.
Зинаида Павловна сняла очки и протёрла стёкла краем кофты. Привычное движение, за которым пряталась пауза.
– Костя последние полгода стал другим ребёнком. Раньше бойкий был, руку тянул, смеялся громко. А с весны замолчал. Сидит, рисует в тетради. На переменах один.
– Что-нибудь случилось?
– Я приглашала родителей на беседу. Пришёл отец. Один. Сказал, мальчик растёт, возрастное. Но от самого Романа Сергеевича шла такая давящая энергия, что я не решилась настаивать. Бывают люди, рядом с которыми хочется стать невидимой. Он из таких.
Галина поблагодарила и вышла на крыльцо. Моросил мелкий дождь, и асфальт блестел, как тёмное зеркало. Она стояла и вспоминала.
Полгода. С весны.
Весной Светлана начала звонить реже. В мае, когда Галина спросила, как дела, подруга ответила слишком быстро: нормально, давай лучше про другое. В июне отменила их поход в кино, сослалась на головную боль. В августе пришла на день рождения Галины с опозданием на два часа и весь вечер поправляла длинные рукава блузки, хотя на улице стояла жара.
Рукава. В жару.
Как она могла двадцать шесть лет смотреть и не видеть?
Первая неделя закончилась. Светлана не приехала и не позвонила.
Костя не спрашивал о маме. Каждое утро застилал постель с такой аккуратностью, что Галине делалось не по себе, будто от этого зависело, разрешат ли ему остаться. Мыл за собой посуду. Тихо сидел в комнате с книгой.
Книга была одна: «Два капитана», в потрёпанной обложке. Галина заглянула через плечо, запомнила номер страницы. Сто восьмая. На следующий день номер был тем же. И через два дня.
Он не читал. Он держал книгу, как талисман.
По ночам свет горел до рассвета. Галина видела жёлтую полоску под дверью, когда вставала за водой. В квартире стояла такая глубокая тишина, что слышался гул холодильника и тиканье часов из кухни.
На восьмой день она не выдержала. Вошла. Мальчик сидел на кровати, обняв подушку, с сухими открытыми глазами.
– Тебе не спится?
– Я не люблю, когда темно, – ответил он тихо.
И посмотрел на Галину так, что она поняла: за этим «не люблю» стояло что-то, чему двенадцатилетний мальчик не находил слов. Расспрашивать она не стала. Принесла из кладовки ночник, оставшийся от Димы, старый, в форме гриба, с тёплым оранжевым светом. Включила, поставила на тумбочку.
– Вот. Не мешает спать, но и не темно.
Костя посмотрел на ночник и улыбнулся. Быстро, коротко, будто вспомнил что-то давно забытое.
– Спасибо, тётя Галя.
Галина вышла и закрыла за собой дверь. Стояла в тёмном коридоре, прижав ладонь ко рту, потому что внутри поднялось что-то тесное и горячее, для чего она не находила имени.
На десятый день Галина поехала по адресу Светланы.
Пятиэтажка на окраине. Двор без площадки, без скамеек: бетонная коробка для мусора и три тополя с голыми ветками. Третий подъезд, четвёртый этаж. На лестнице пахло сыростью и варёной капустой. Лампочка над почтовыми ящиками мигала, не решаясь ни вспыхнуть, ни потухнуть.
Дверь открыл Роман. Галина не видела его года два и с трудом узнала. Крупным он был всегда, но раньше в этой крупности чувствовалась надёжность. Теперь нет. Он выглядел оплывшим, как свеча, которая горела слишком долго в закрытой комнате. Красные глаза, мятая футболка, тяжёлые руки вдоль тела.
– Чего?
– Здравствуй, Роман. Я по поводу Кости. Где Светлана?
Скула дёрнулась. Нехороший нервный тик.
– Уехала. Собрала барахло и уехала. А пацана тебе подкинула, да? – Он усмехнулся. – Мать года.
– Куда уехала?
– Откуда мне знать?
Начал закрывать дверь. Потом остановился, посмотрел на Галину сверху вниз и добавил тихо:
– И мальчика верни. Он мой сын.
Дверь захлопнулась с гулом, который прокатился по лестничной клетке. Галина спустилась во двор. Руки дрожали.
Не от холода.
В тот вечер она позвонила Диме.
Сын ответил после третьего гудка, весёлый, с музыкой на фоне.
– Мам, привет! Всё нормально?
– Дим, у меня ситуация. Помнишь тётю Свету? Она попросила приютить Костю на неделю. Прошло десять дней, и она не вернулась.
Музыка стихла.
– Мам, ты серьёзно? У тебя чужой ребёнок, а мать не выходит на связь?
– Она просто пока недоступна.
– Мам, это ответственность. Если что случится, спросят с тебя. Юриста консультировала?
– Пока нет.
– Ну вот. И если тётя Света не объявится, обращайся в опеку. Мам, я тебя знаю, ты добрая. Но это не кошку приютить.
– Я понимаю, Дима.
Положила трубку и долго сидела в кухне, глядя на часы. Дима за три минуты сказал то, что ей следовало осознать в первый же день. Но она привыкла не вмешиваться, привыкла быть удобной. Ей было сорок шесть, и до этого октября она прожила их аккуратно, как бухгалтерский баланс: всё сходится, ничего не выступает, ни одной лишней строчки.
А теперь в её балансе появилась запись, которой не должно было быть.
На двенадцатый день Светлана позвонила. Номер незнакомый, голос знакомый, севший.
– Галь, ты злишься?
– Я две недели не могу до тебя дозвониться. Я нашла конверт. Что происходит, Света?
– Я в Саратове. Устроилась бухгалтером, представляешь? Как ты. Нашла комнату, маленькую, но чистую. Галь, мне нужно было уехать. Я больше не могла.
– Почему не сказала мне правду?
– Потому что если бы начала говорить, не смогла бы уехать. Расплакалась бы, осталась, и опять всё по кругу. Ты не знаешь, какой Роман стал.
– Не знаю. Потому что ты не рассказывала.
Тишина. Где-то далеко, в Саратове, Светлана молчала. Потом заговорила быстро, сбиваясь:
– Он потерял работу ещё зимой. Стал непредсказуемым. Мог неделю молчать, а потом взорваться из-за немытой чашки. Кричал так, что у Кости тряслись руки. Швырял вещи. Кулаком по столу, по стенам. Однажды разнёс дверцу шкафа прямо при мальчике. Костя перестал выходить из комнаты, когда Роман был дома. Я терпела, думала: найдёт работу, всё наладится. А он не искал. Сидел и злился на весь мир.
Галина слушала, сжимая телефон так, что побелели костяшки пальцев.
– Света...
– Я знаю, как это выглядит. Будто я бросила ребёнка. Но мне нужно было сперва уехать самой, найти жильё, работу. Потом забрать его. Через пару недель, Галь. Как только всё оформлю.
В коридоре зашуршали шаги: Костя шёл из комнаты в ванную. Тихо, почти бесшумно, будто старался занимать как можно меньше места.
– Через пару недель, Света. Не дольше.
– Обещаю. Как он?
– Привыкает. Потихоньку.
– Спрашивает про меня?
Галина помолчала.
– Один раз.
Светлана втянула воздух сквозь зубы и повесила трубку.
Костя стоял в дверном проёме кухни. Голова наклонена, лицо без выражения.
– Это мама звонила?
– Да. У неё дела, но она скоро приедет.
Не кивнул. Не улыбнулся. Развернулся и ушёл к себе. Через минуту из-за двери донёсся щелчок ночника.
Среди белого дня.
Прошла ещё неделя. Светлана звонила дважды: ещё чуть-чуть, Галь, ещё немного. Голос с каждым разом твердел, но от этой твёрдости легче не становилось.
А Костя менялся. По миллиметру. Утром стал выходить на кухню сам. Однажды попытался сварить кашу и залил молоком всю плиту. Стоял посреди кухни в белой лужице, с кастрюлей в руках, и лицо у него было таким растерянным, что Галина расхохоталась. Впервые за все эти недели. И Костя засмеялся тоже: коротко, удивлённо, будто тело вспомнило забытое движение.
Появились вопросы. Осторожные, бытовые: можно посмотреть телевизор? Можно яблоко? Он спрашивал разрешения на всё, даже на стакан воды. Потом вопросы осмелели: тётя Галя, а ваш сын правда плаванием занимался? Я тоже хочу попробовать. И однажды за ужином, глядя в тарелку:
– А вы не устали от меня?
– Нет, Костя. Не устала.
Долгий изучающий взгляд. Глаза ребёнка, а глубина в них обкатанная, взрослая, с опытом, которого у детей быть не должно.
К концу третьей недели Галина заметила, что квартира стала другой. Мебель на тех же местах, обои те же. Но в прихожей два комплекта обуви, в ванной вторая зубная щётка, и на кухне рука сама тянется за второй кружкой. Раньше тишина была ровной, привычной. Теперь сквозь неё прорывались шорохи жизни: скрип кровати, негромкий голос за стеной, шум воды в ванной.
Она привыкала к этим звукам быстрее, чем думала.
На двадцать третий день, в субботу утром, зазвонил телефон. Незнакомый номер. Знакомый голос.
– Мальчика верни. Хватит играть в семью. Я отец, у меня все права. Не отдашь по-хорошему, приду с участковым.
Роман говорил тихо. От этой тихости холодело внизу живота сильнее, чем от крика.
– Роман, Костя в безопасности. Его мать сама попросила...
– Его мать сбежала. А ты ей не родня, не опекун. Ты никто. До вторника, Галина.
Отбой. Руки лежали на столе, как чужие. Из Костиной комнаты доносился голос: мальчик разговаривал с одноклассником по телефону, негромко, оживлённо, по-мальчишески. Впервые за всё время он звучал, как обычный двенадцатилетний ребёнок.
Вернуть его?
Формально Роман прав. Отец. Родительских прав не лишён. А Галина кто? Подруга матери, временная нянька, чужая женщина с чужим ребёнком в чужой комнате.
Она достала телефон и набрала юридическую консультацию.
Юрист оказался молодым, лет тридцати, с привычкой постукивать ручкой по краю стола.
– Ситуация непростая. Мать оставила ребёнка без надлежащего оформления. Но и отец, по вашему описанию, не вызывает доверия.
– Что мне делать?
Ручка стукнула по столу.
– Обратитесь в органы опеки. Напишите заявление: мать передала ребёнка с полным пакетом документов и не вернулась, отец угрожает. Просите проверку условий по его адресу. И если мать выйдет на связь, пусть оформит нотариальное согласие на пребывание мальчика у вас. Это даст хоть какой-то юридический статус.
– А если опека решит не в мою пользу?
– Такое возможно. Но бездействие хуже.
Галина слушала и чувствовала, как что-то внутри сдвигается с места. Деталь механизма, которая сорок шесть лет стояла в нейтральном положении, медленно, с тихим скрипом, встала на место.
На выходе набрала Светлану.
– Света. Роман требует вернуть Костю. Мне нужно от тебя нотариальное согласие. Без него я бессильна.
Светлана ответила не сразу. Но когда заговорила, в голосе не было ни торопливости, ни виноватости. Только усталая решимость.
– Оформлю завтра. Найду нотариуса, отправлю экспресс-почтой.
– Хорошо.
– Галь...
– Что?
– Я всё время боялась, что ты не справишься. Не потому что слабая. Потому что ты всегда была такая... аккуратная. Никогда не вмешивалась.
– Теперь вмешиваюсь.
Тихий выдох на том конце.
– Спасибо.
Через два дня курьер привёз конверт с нотариальным согласием. Вечером Галина написала заявление в опеку: бухгалтерским почерком, на двух листах, без эмоций, только факты и даты. Утром отнесла.
Женщина в кабинете читала медленно, водя пальцем по строчкам. Короткая стрижка, тяжёлые серьги покачивались при каждом движении головы.
– Мы назначим проверку по адресу отца. К вам тоже придём, предупреждаю.
– Приходите.
Галина сказала это спокойно. Дома чисто. У мальчика отдельная комната, кровать, плед, ночник. Трёхразовое питание, школьные тетради, зимняя куртка, которую она купила на прошлой неделе, потому что осень холодала, а старая ветровка уже не грела.
Вторник прошёл. Роман не появился. Тишина с его стороны тревожила больше угроз.
Инспектор пришла в четверг. Невысокая, в сером жакете, с блокнотом и профессиональным цепким взглядом. Осмотрела квартиру: кухня, ванная, комната мальчика. Заглянула в холодильник, проверила учебники. Потом попросила поговорить с Костей наедине.
Пятнадцать минут за закрытой дверью.
Когда вышла, посмотрела на Галину долго.
– Мальчик спокойный. Говорит, ему здесь хорошо. Что вы его не обижаете и не кричите.
Пауза.
– Что вы не кричите, он подчеркнул отдельно.
Что-то внутри Галины дрогнуло, коротко и остро, как лопнувшая струна. Инспектор записала в блокнот и поправила очки.
– Ждите решения. Свяжусь с вами.
Решение пришло через неделю. По телефону инспектор была сдержанна: условия по адресу отца признаны неудовлетворительными, мальчик остаётся у вас, мы свяжемся с матерью.
Галина положила трубку. Прислонилась лбом к холодной стене в прихожей и стояла так, пока не перестали подрагивать колени. Потом выпрямилась, прошла на кухню, поставила чайник. Достала две кружки.
В тот вечер они сидели за столом дольше обычного. Костя рассказывал про задачу по геометрии, которую решил первым в классе, про мальчишку Витю, позвавшего на день рождения, про учительницу по литературе, похвалившую его сочинение.
Говорил быстро, сбиваясь, размахивая ложкой. Капли какао летели на клеёнку. Галина слушала, не перебивала, только кивала и незаметно вытирала стол.
В его голосе появилась лёгкость. Воздух. Он наконец звучал на свои двенадцать, а не на тридцать.
Ночник горел по-прежнему. Но дверь Костя теперь оставлял приоткрытой, и в коридор ложилась полоска тёплого оранжевого света.
Это было большое доверие.
Светлана приехала на тридцать второй день. В ноябре.
Галина открыла дверь и не сразу узнала подругу. Похудела. Скулы заострились. У левого виска появилась белая прядь, которой месяц назад не было. Но глаза ясные, и стояла она прямо, твёрдо.
В руках папка с документами. Трудовой договор. Договор аренды комнаты в Саратове с возможностью регистрации. Справка с работы. Раскладывала бумаги на кухонном столе, одну за другой, и пальцы не дрожали.
– Я всё оформила. Комната небольшая, но рядом хорошая школа. Проверяла. Забираю его, Галь.
Галина кивнула. Быстро отвернулась к окну и стала протирать подоконник. За стеклом качались голые ветки клёнов, тех самых, которые месяц назад были рыжими.
Костя стоял в дверях кухни. Не двигался. Смотрел на мать. Пять секунд, десять.
Светлана обернулась. Лицо у неё задрожало, и она протянула руки.
Он не бросился. Подошёл медленно, осторожно, как человек, разучившийся доверять порывам. Прижался лбом к её плечу. Светлана обхватила его, и её маленькие быстрые руки вцепились в ткань ветровки, будто мальчика мог унести ветер. Она что-то шептала ему в макушку, и плечи её вздрагивали.
Галина вышла в коридор и прикрыла за собой дверь.
Вещи собирали вечером. Тот же тёмно-синий чемодан. Те же стопки. Только теперь Костя укладывал сам: рядом с футболками легла новая тетрадка по математике, исписанная мелким почерком, и ночник в форме гриба.
– Тётя Галя, можно я его возьму? Верну, честно.
– Забирай. Он твой.
Мальчик осторожно устроил ночник между кофтами и застегнул молнию. Выпрямился. Посмотрел Галине в глаза. Карие, с зелёными крапинками, серьёзные.
– Тётя Галя. Спасибо, что не кричали.
Слова упали в тишину и остались в ней, как камень на дне колодца. С долгим, долгим эхом.
Галина присела перед ним на корточки.
– Тебе не нужно за это благодарить, Костя. Не кричать на ребёнка, это нормально.
Он кивнул. И впервые сам обнял её, коротко, по-мальчишески, ткнувшись подбородком в плечо. Быстро отстранился и потащил чемодан в прихожую.
Утром уехали. Светлана обняла Галину в дверях. Молча, крепко. Отступила на шаг.
– Я не знаю, как тебя...
– Не надо. Просто будь рядом с ним.
Кивнула. Подняла чемодан. Костя подхватил рюкзак, на пороге обернулся и помахал рукой. Колёсики прогрохотали по лестнице вниз, хлопнула входная дверь.
И стало тихо.
Квартира вернулась к себе прежней. Часы тикали. За окном ноябрь раздевал последние деревья, и голые ветки чертили по серому небу. Бельё с соседского балкона наконец сняли.
Галина прошла по комнатам. На кухонной сушилке стояли две кружки: забыла убрать. В ванной едва уловимо пахло яблочным шампунем, детским, сладковатым, на самой грани воображения.
А в Диминой комнате, на тумбочке, лежала книга.
«Два капитана». Потрёпанная обложка. Загнутый уголок на сто восьмой странице.
Забыл. Или оставил.
Галина взяла книгу, повертела в руках. Обложка мягкая, тёплая от множества прикосновений. Она села на край кровати. Клетчатый плед сбился к стене, и на простыне виднелась лёгкая вмятина, будто худое тело только что поднялось и ушло.
Раньше тишина этой квартиры была привычной. Удобной, как разношенные тапочки. Заполняла пространство ровно, до углов, и Галина жила в ней спокойно, не замечая.
Теперь тишина стала другой. В ней остались следы, невидимые, но ощутимые: запах пролитого молока, который давно оттёрли, но который чудился по утрам. Щелчок ночника перед сном. Полоска света под дверью в три часа ночи. И тихое «спасибо, тётя Галя», произнесённое так, будто благодарность — это то, за что могут наказать.
Галина открыла книгу на сто восьмой странице. Между листами лежал маленький рисунок карандашом. Дом с крышей. Забор. Дерево. И рядом с домом две фигурки: одна повыше, другая пониже.
Она долго смотрела на рисунок. Потом закрыла книгу, встала, прошла на кухню.
Поставила чайник. Достала одну кружку. Подержала в руке.
Поставила обратно. Достала две.
На всякий случай.