Кастрюля с овсянкой тихо булькала на плите. По кухне плыл тёплый запах корицы, которую Лариса добавляла каждое утро ровно на кончике ножа.
Полина сидела за столом, болтая ногами в вязаных носках, и рисовала на запястье что-то фломастером. Синим. Она всегда выбирала синий.
– Мам, а почему воробьи не улетают на юг?
Лариса улыбнулась, не оборачиваясь от плиты. Когда дочь начинала утро с вопросов про птиц, день обычно складывался хорошо. Примета такая, внутренняя, домашняя.
– Потому что им тут нравится. Крошки есть, подоконники тёплые.
– А если станет прохо... плохо?
– Тогда улетят.
Из ванной доносилось гудение электробритвы. Дмитрий опаздывал, как каждый понедельник. Лариса наизусть знала, что будет дальше: плеск воды, шлёпанье босых ног по коридору и растерянный вопрос про рубашку.
Квартира была небольшой. Двушка на четвёртом этаже кирпичной пятиэтажки, построенной ещё в восьмидесятых. Стены чуть кривые, трубы иногда гудели по ночам, кран в ванной подтекал. Но Лариса любила эту квартиру так, как любят то, что выращено своими руками. Сама выбирала обои. Сама красила подоконники в белый. Сама повесила карниз, пока муж был в командировке.
Плитка на полу холодила босые ступни, и в этом холоде было что-то бодрящее, утреннее, своё.
Всё стояло на местах. Кружки на крючках, полотенца на перекладине, детские рисунки на холодильнике под магнитами из Анапы и Казани. Маленький мир, собранный по кусочку.
А потом зазвонил телефон.
Дмитрий вышел из ванной с полотенцем на плече, взглянул на экран и потёр переносицу двумя пальцами. Лариса заметила этот жест. Не нужно было смотреть на экран, чтобы понять, кто звонит.
Мать.
Он ушёл в комнату, прикрыл дверь. Говорил тихо, односложно, как всегда с ней. Минут через пять вернулся. Рубашку так и не нашёл.
– Мать звонила. Говорит, у неё ремонт в квартире затеяли, трубы меняют по всему стояку. Воду отключают через день, жить невозможно.
Лариса выключила плиту. Медленно, будто именно в этот момент важнее всего было повернуть ручку до щелчка.
– И?
– Хочет пожить у нас. Недельку-другую, пока не закончат.
Полина подняла голову от рисунка.
– Бабуля приедет? Ура!
Лариса промолчала. Поставила тарелку с кашей перед дочерью, сполоснула руки и вытерла их о фартук. Белый, в мелкий горох.
– Недельку-другую, – повторила она негромко.
– Ну да. Максимум две. Что такого?
Дмитрий пил кофе, не поднимая глаз. А Лариса смотрела на магниты на холодильнике и думала о прошлом визите свекрови. Тогда Валентина Петровна приехала на три дня, а уехала через двенадцать. За это время переложила все тарелки в шкафу, отчитала Ларису за то, что Полина ходит без шарфа в апреле, и сказала соседке на лестничной площадке, что Дима мог бы устроиться получше, если бы жена не держала.
Лариса тогда ничего не сказала. Ни соседке, ни мужу. Просто вечером, после отъезда свекрови, молча вернула тарелки на место. Одну за другой. И развесила Полинины рисунки обратно на холодильник, потому что свекровь их убрала, чтобы не пачкали эмаль.
Дмитрий допил кофе, чмокнул дочку в макушку и ушёл.
– Ларис, ну ты не накручивай себя, ладно? Это же мать моя.
Дверь за ним закрылась. На кухне стало тихо. Тише обычного. Или это только показалось.
Свекровь приехала через три дня. Не в пятницу, как договаривались, а в среду. К обеду. Без звонка.
Лариса открыла дверь и увидела на лестничной площадке Валентину Петровну с двумя большими клетчатыми сумками и чемоданом на колёсиках. От неё пахло духами, сладковатыми и густыми, как заварной крем. Этот запах Лариса узнавала безошибочно ещё с первого года замужества.
– Ну, здравствуй, дочка, – свекровь не стала ждать приглашения и протиснулась в прихожую, толкая чемодан перед собой. – Пораньше решила. Чего тянуть-то? Там грохот с утра, пыль столбом. Нервы не железные.
Лариса отступила к стене. Посмотрела на сумки. Две. Большие. На недельку-другую так не собираются.
– Валентина Петровна, мы ждали вас в пятницу...
– Да какая пятница, Лариса. Я там чуть с ума не сошла. А тут хоть отдохну.
Свекровь прошла в комнату, которая служила Полине детской, и поставила чемодан у кровати. Огляделась. Провела пальцем по полке.
– Пыль, – произнесла она негромко, будто самой себе, но так, чтобы было слышно в коридоре.
На полке пыли не было. Лариса протирала её позавчера. Но спорить не стала. Ушла на кухню, поставила чайник, достала белую чашку с золотым ободком. Единственную, которую свекровь считала приличной.
За чаем та рассказывала про ремонт, про соседей, про давление и про то, что Дмитрий редко звонит.
– Раз в неделю, Лариса. Раз в неделю родной матери позвонить не может. Я же ему говорила: женишься, забудешь мать. Вот и вышло.
Лариса налила себе чаю и обхватила чашку обеими руками, хотя на кухне было тепло. Что тут ответишь?
– Он звонит вам. Я знаю.
– Ну, звонит. На две минуты. Как дела, нормально, пока. Это разговор?
Вечером Дмитрий пришёл с работы. Увидел мать, удивился, но промолчал. Потёр переносицу. Сел ужинать. Валентина Петровна положила ему добавки, не спрашивая. Тарелка перешла из рук Ларисы в руки свекрови так незаметно, что никто, кроме самой Ларисы, этого не заметил.
На кухне пахло уже не корицей. Духами.
К пятнице, когда свекровь должна была только приехать, она уже полностью обжилась.
Полотенце на перекладине в ванной сдвинулось, уступив место розовому, с вышитыми инициалами. Тапочки стояли у входной двери аккуратно, мысками к стене. В холодильнике появились банки с вареньем и кастрюлька щей, которые Валентина Петровна сварила, по её словам, настоящих, не из пакетика.
Лариса варила щи каждую неделю. Из свежей капусты, с мозговой косточкой, как учила мама. Но объяснять это было бесполезно.
В субботу утром свекровь переставила специи. Просто взяла и переставила. Базилик с куркумой оказались на верхней полке, а соль и перец переехали ближе к плите.
– Так удобнее, – сказала она, когда Лариса вошла на кухню. – Зачем тебе эти специи под рукой? Ты же ими толком не пользуешься.
Лариса пользовалась каждый день. Но вместо ответа молча переставила банки обратно. К вечеру специи снова были на верхней полке. Когда именно дом перестал слушаться хозяйку?
В воскресенье свекровь отвела Полину на прогулку. Два часа. Вернулись с мороженым и блестящей заколкой.
– Бабуля сказала, что у меня кросички некласивые, – сообщила Полина, вертя в руках бабочку из стразов. – Надо другие делать.
Лариса заплетала дочери косички каждое утро. Тонкие, ровные, с цветными резинками. Полине нравилось. Им обеим нравилось это утреннее время вдвоём: дочка на табуретке рассказывает сны, а мамины пальцы перебирают мягкие пряди.
– Косички у тебя красивые, – сказала Лариса, присев перед дочерью. – Тебе же нравятся?
– Нравятся! Но бабуля...
– Бабуля хотела подарок сделать. Это здорово. А косички мы будем плести наши. Ладно?
Полина кивнула и убежала в комнату. А свекровь стояла в дверном проёме кухни и смотрела. Молча. С тем выражением, которое означало одно: слышала всё и запомнила.
Ночью Лариса лежала без сна и слушала, как за стеной переключают каналы. Дмитрий уже спал, отвернувшись к стене. Она тронула его за плечо.
– Дим.
– М-м?
– Поговори с мамой. Пусть не трогает мои вещи на кухне. И не говорит Полине, что у неё косички некрасивые. Это мелочь, но...
– Ларис, ну она без злого умысла. Привыкла командовать.
– Я понимаю. Но поговори. Прошу.
– Поговорю. Завтра.
Завтра он не поговорил. И через день тоже. Каждый раз находилась причина: устал, не время, сама успокоится. Лариса перестала просить.
Прошла неделя. За ней вторая. Ремонт в квартире свекрови, по её словам, затягивался.
– Сантехники пропали, представляешь? Взяли аванс и пропали. Новых теперь искать. Это ещё месяц, не меньше.
Месяц. Лариса услышала это слово, и кончики пальцев похолодели.
Квартира менялась. Не резко, не в один день, а как вода, которая точит камень: незаметно, но необратимо. Рисунки на холодильнике поредели, на их месте появились вырезки рецептов из журнала. Полотенце Ларисы в ванной переместилось на нижний крючок. Её тапочки стояли теперь не у двери, а под вешалкой, в глубине.
Каждая мелочь по отдельности ничего не значила. Но вместе они складывались в узор, от которого Ларису знобило.
Дмитрий, казалось, ничего не замечал. Или не хотел замечать, что, по сути, одно и то же. Приходил с работы, ужинал, уходил в телефон. Если мать и жена оказывались в одной комнате, он инстинктивно находил повод выйти: в магазин, в ванную, на балкон. И каждый раз тёр переносицу. Жест, который раньше казался просто привычкой, теперь выглядел как белый флаг.
Как-то вечером, убирая со стола после ужина, Лариса заметила ключ. Обычный, латунный, новенький, без брелока. Лежал на подоконнике за цветочным горшком.
– Валентина Петровна, это чей ключ?
Свекровь не обернулась от телевизора.
– Мой. Дубликат сделала. А то вдруг вы все уйдёте, а мне не попасть в квартиру. Дима разрешил.
Лариса посмотрела на мужа. Он сидел в кресле с телефоном, и уши у него были красными.
– Ты разрешил?
– Ну а что такого? Ей правда неудобно ждать, если мы задержимся.
– Ты мог бы сначала мне сказать.
– Забыл. Не раздувай.
Лариса положила ключ обратно на подоконник. Аккуратно, как горячий. И вышла на балкон.
Воздух пах сырой землёй и бензином от парковки. Внизу чужие дети гоняли мяч в сумерках, кто-то хлопнул дверью подъезда, и звук разнёсся гулко, как по пустому колодцу. Лариса стояла, положив ладони на перила, и считала фонари во дворе. Семь. Один не горел.
Ключ.
Свекровь сделала себе ключ от их квартиры, не спросив хозяйку. А муж не счёл нужным даже упомянуть. Разве это мелочь?
Когда Лариса вернулась с балкона, всё было как обычно. Телевизор бормотал, свекровь вязала, Дмитрий ушёл в спальню. На кухне висел густой запах чужих духов, сладкий и навязчивый. Привычный. И от этой привычности делалось не по себе.
Был один день, который запомнился отдельно. Вторник. Середина третьей недели.
Лариса вернулась с работы раньше обычного. Голова ныла тупо и настойчиво, прямо за глазами, как бывает перед грозой. Отпросилась после обеда.
Обычно свекровь забирала Полину из сада, и к приходу Ларисы обе уже были дома. Но в тот вторник она пришла первой. Вошла тихо. Сняла ботинки, повесила куртку. Из кухни доносились голоса и звон посуды. Свекровь и Полина уже вернулись.
Дочь хихикала. Лариса хотела улыбнуться и позвать их, но что-то удержало. Она замерла в прихожей, рядом с вешалкой, где висело пальто свекрови. От него пахло.
– Бабуль, а почему мама не печёт пирожки?
– Я тебе скажу почему. Не умеет. Я папу твоего пирожками кормила каждое воскресенье. Он обожал. А мама твоя...
Пауза. Лариса стояла в коридоре и не дышала.
– Мама хорошая. Но хозяйка, честно скажу, не очень. Папе трудно, Полюшка. Он просто не жалуется. Мужчины, они такие. Терпят.
Полина молчала. Шесть лет, не хватает переднего зуба, синий фломастер на запястье. Она молчала и, наверное, запоминала каждое слово, как дети запоминают: не понимая до конца, но складывая куда-то вглубь.
Лариса прислонилась к стене. Обои под лопатками были шершавыми, чуть выпуклый рисунок давил сквозь ткань блузки. Она тихо, очень тихо открыла входную дверь и вышла обратно на лестничную площадку. Постояла. Подышала. Пересчитала ступеньки до следующего этажа, бессмысленно, просто чтобы занять голову. Восемнадцать.
Через пять минут вернулась, громко хлопнув дверью.
– Я дома!
Голос ровный. Ни единой трещины.
Свекровь вышла из кухни с улыбкой.
– Рано сегодня! Мы тут с Полюшкой пирожки лепим. Будешь?
Пальцы у неё были в муке. Полина выглянула из-за бабушкиной спины, и на дочкиной щеке белело мучное пятно. Лариса кивнула. Взяла пирожок. Откусила. Тесто мягкое, начинка чуть солоноватая. Вкусно. И от этого вкусного было горько.
Следующие дни выдались странно тихими.
Свекровь вдруг перестала трогать специи. Не комментировала готовку. Даже похвалила Ларисину запеканку, хотя раньше творог из магазина называла ненастоящим.
В субботу вечером смотрели мультфильм все вместе. Свекровь на диване, Полина у неё под боком, обе смеялись, когда медвежонок на экране шлёпнулся в кусты. Дмитрий поймал взгляд жены и улыбнулся. Мол, видишь? Всё нормально.
И Лариса почти поверила. Почти, потому что поверить до конца означало бы забыть всё, что она слышала на кухне.
Позже вечером, зайдя в ванную, она увидела свой крем для лица на полочке свекрови. Рядом с розовым полотенцем. Не на своём месте. Мелочь, такая мелочь, что глупо было бы произносить это вслух. Но Лариса стояла перед зеркалом и чувствовала, как что-то внутри, тонкое и натянутое, гудит на последней ноте.
Переставила крем. Умылась. Легла.
В понедельник, через три с половиной недели после приезда свекрови, Лариса забирала Полину из детского сада. Воспитательница, молодая, с короткой стрижкой и уставшими глазами, попросила задержаться на минуту.
– Лариса Андреевна, можно вас?
– Да, конечно.
– Полина сегодня плакала. Долго. Не из-за ссоры с другими детьми.
Воспитательница замялась, теребя уголок блокнота.
– Что она сказала?
– Что бабушка говорит: папе плохо из-за мамы.
Тишина. За окном группы кто-то из детей звонко звал воспитателя, настойчиво, на одной ноте. Лариса кивнула.
– Спасибо, что рассказали.
Взяла дочь за руку. Вышли. На улице дул ветер, холодный для конца апреля, и Лариса застегнула Полине куртку до самого горла.
– Мам, ты чего?
– Ветер сильный.
– А ты нормарьно?
– Нормально, зая.
Они шли домой. Четыреста двенадцать шагов от сада до подъезда, Лариса знала это, потому что однажды посчитала от скуки и с тех пор считала всегда. Ноги несли, а голова считала. Под подошвами хрустел песок, ветер трепал Полинины косички, те самые, тонкие, с цветными резинками.
На триста восемьдесят четвёртом шаге Лариса остановилась. Присела перед дочерью прямо на тротуаре, не заботясь о колготках.
– Послушай меня. Папе не плохо из-за мамы. Папе хорошо. И маме хорошо. А бабушка иногда говорит неправильные вещи, потому что переживает. Понимаешь?
Полина моргнула. Подумала.
– Как когда я ругаю кукру за то, что она не спит, а она просто не умеет закрывать гразаза?
Лариса засмеялась. Коротко, неожиданно для самой себя.
– Да. Примерно так.
Оставшиеся шаги прошли молча, держась за руки. И молчание было тёплым.
Вечером Лариса уложила Полину. Посидела рядом, гладя дочь по голове, пока та не засопела, свернувшись калачиком и прижав к груди плюшевого зайца с оторванным ухом.
Вышла в коридор. Дмитрий был в душе. Свекровь на кухне, перед телевизором, с вязанием. Привычная картина, ставшая фоном, как шум холодильника или гул труб.
Лариса зашла в спальню и набрала номер. Полторы минуты. Адрес, время, цена. Короткий деловой разговор, после которого она положила телефон на тумбочку и несколько секунд сидела неподвижно, глядя на свои руки.
Когда Дмитрий вышел из душа, она ждала его на краю кровати.
– Сядь, Дим.
Он сел. Мокрые волосы, тёплый пар из ванной. На долю секунды ей захотелось сказать: ладно, забудь. Промолчать, отложить, как откладывала двадцать три дня подряд. Но в голове стоял голос воспитательницы, ровный и неловкий: папе плохо из-за мамы.
– Полина плакала сегодня в саду. Из-за того, что ей говорит твоя мать.
– Что говорит?
– Что тебе со мной плохо. Что я плохая хозяйка. Что ты терпишь.
Дмитрий потёр переносицу.
– Ларис, ну... Мать. Она не со зла.
– Дим.
Одно слово. Без крика, без надрыва. И он замолчал.
– Три с половиной недели я молчу. Переставленные вещи, пыль, которой нет, специи, которые каждый вечер возвращаются на верхнюю полку. Ключ, который она сделала без моего ведома. Всё это я терпела. Но мой ребёнок плачет в детском саду, потому что бабушка говорит ей, что мама делает папе плохо. Это я терпеть не буду.
Дмитрий молчал. Капли с волос падали на ворот футболки, расплываясь тёмными пятнами по серой ткани.
– Что ты хочешь?
– Чтобы она уехала. Завтра.
– Куда? У неё ремонт.
– Дим. Я позвонила её соседке, Зинаиде Павловне. Позавчера. Никакого ремонта нет. Трубы поменяли за четыре дня, ещё до того, как твоя мать приехала к нам.
Тишина. Долгая, плотная, как вата в ушах.
– Ты позвонила?
– Потому что ты не задавал вопросов. А я задала. И знаешь, что Зинаида Павловна рассказала? Что твоя мать ещё до отъезда говорила ей: поеду к Диме, поживу нормально, а то одна совсем. Она не на ремонт ехала. Она переезжала.
Он смотрел в стену. На стене висела фотография: они втроём на берегу, Полине два года, мокрые ноги, пластмассовая лопатка, солнечные блики на воде.
– Я поговорю с ней, – сказал он наконец.
– Нет. Ты не поговоришь. Каждый раз обещаешь и не говоришь. Я сделаю это сама.
Утром, когда Дмитрий уехал на работу, а Лариса отвела Полину в сад, она вернулась домой. Свекровь была на кухне. Пила чай из белой чашки с золотым ободком.
– Валентина Петровна.
Та подняла голову. Взгляд быстрый, цепкий, привычный оценивать обстановку раньше, чем прозвучат слова.
– Чего?
– Я знаю, что ремонт давно закончился. Зинаида Павловна рассказала. Вы можете вернуться домой.
Чашка опустилась на блюдце. Тонкий фарфоровый звук, почти нежный.
– Это Дима решил? Или ты сама командуешь?
– Я решила. Дима знает.
– Ну вот, значит. Дождалась. Выживаешь свекровь. Я же сыну говорила: она тебя от матери отрежет. Все так делают, женятся, и матери побоку.
Лариса не ответила. Прошла в комнату, где стоял чемодан, и начала складывать вещи. Кофта. Юбка. Тёплые носки. Банки с вареньем отдельно, в пакет. Руки двигались ровно, без спешки. Каждая вещь ложилась в сумку спокойно, как будто это было самое обычное занятие.
Свекровь стояла в дверном проёме и говорила. О неблагодарности. О том, как растила сына одна. О ночах без сна, о копейках, о разбитых коленках, которые заклеивала пластырем. О том, что отнимать внучку от бабушки, это нужно совсем совесть потерять. Голос был громким, уверенным. Привыкшим к тому, что его слушают.
Лариса слушала. И складывала.
В одиннадцать раздался звонок в дверь. На пороге стоял мужчина в рабочем комбинезоне, с чёрной сумкой, из которой торчала рукоятка шуруповёрта.
– Замена замка? Вызывали?
– Да. Проходите.
Свекровь вышла в коридор. Увидела мастера. Увидела инструменты. Увидела свои сумки, аккуратно составленные у стены, рядом с тапочками, которые три недели стояли мысками к стене.
– Это что?
– Меняю замок, – сказала Лариса, глядя ей в глаза. – На двери будет новый. Ваш дубликат больше не подойдёт.
Мастер присел перед дверью на корточки. Заскрежетала отвёртка. Старый замок поддавался туго, с сопротивлением, будто и он не хотел перемен.
Свекровь стояла посреди прихожей. Невысокая, полная, в домашнем халате. Руки с короткими пальцами прижаты к груди. Родинка на левой щеке казалась темнее обычного, или просто так упал свет из окна на лестничной площадке.
– Лариса. Ты серьёзно?
Лариса кивнула. В этом кивке не было злости. Была усталость, решимость и что-то ещё, чему она не подбирала слова. Может быть, облегчение.
– Ваша квартира ждёт. Я вызову такси.
– Не надо мне такси! Диме позвоню!
Свекровь достала телефон. Пальцы тряслись. Набрала сына. Лариса стояла в метре от неё и слышала, как голос Дмитрия в трубке произнёс что-то коротко. Одну фразу.
Свекровь опустила телефон. Посмотрела на невестку.
– Он сказал, чтобы я ехала домой.
В прихожей было тихо. Только мастер работал: постукивал, подкручивал, подгонял новый механизм. От двери тянуло запахом машинной смазки, металлическим и резким.
– Он мой сын, – сказала свекровь.
Голос дрогнул на последнем слове, как трескается тонкий лёд на луже: ступаешь и не знаешь, держит он тебя или нет.
– Мой. Я его одна растила. Ночей не спала. А ты, за пять лет... Замок.
Лариса подошла ближе. На полшага. Увидела морщины вокруг глаз, глубокие, тонкие, как трещинки на старой штукатурке. Увидела, что глаза у свекрови влажные, но она держится и не позволяет себе.
– Валентина Петровна. Вы мать Дмитрия. Этого никто не отменит. Можете приезжать, звонить, видеть Полину. Но жить в нашей квартире вы не будете. И говорить моей дочери, что мама делает папе плохо, вы тоже не будете.
Свекровь открыла рот. Закрыла. Провела ладонью по лицу снизу вверх, резко, будто стирая что-то невидимое.
Мастер поднялся, отряхнул колени.
– Готово. Два ключа.
Протянул Ларисе конверт. Обычный, бумажный. Внутри позвякивало.
Такси приехало через двадцать минут. Свекровь переоделась молча. Обула туфли, подняла сумки. Ни слова. Чемодан на колёсиках загремел по кафелю прихожей, и звук был громким, окончательным, как точка в конце длинного предложения.
У порога обернулась.
– Варенье заберу.
– Оно в пакете. В левой сумке.
Кивнула и вышла. Дверь закрылась. Новая защёлка щёлкнула сухо и чётко. Лариса повернула ключ. Один оборот, второй.
Она стояла в прихожей одна.
Было тихо. По-настоящему тихо, впервые за три с половиной недели. Ни бормотания телевизора за стеной, ни стука вязальных спиц, ни сладких духов. Только привычное гудение холодильника и далёкие детские голоса во дворе.
Лариса прошла на кухню. Чашка с золотым ободком стояла в раковине, недомытая. Она вымыла её, вытерла насухо и убрала на верхнюю полку шкафа. Не на крючок, не на привычное место, а туда, куда рука не дотянется случайно.
Потом достала специи и расставила так, как было раньше. Базилик слева, куркума по центру, паприка справа. Всё на уровне глаз. Всё под рукой.
Розовое полотенце она сложила аккуратно и положила в пакет. Отнесёт завтра.
Дмитрий пришёл в тот вечер раньше обычного. Снял куртку, повесил на крючок. Посмотрел на дверь, на новый блестящий замок.
– Поменяла, – сказал он. Не вопрос, а констатация.
– Поменяла.
Прошёл на кухню. Сел на свой стул. Поднял руку к переносице, но остановился и опустил. Лариса заметила это и села напротив.
– Злишься? – спросила она.
– Нет. Не знаю. Не на тебя.
Помолчал. За окном темнело. Фонари во дворе загорались один за другим, оранжевые, тусклые, каждый со своей секундной задержкой.
– Я должен был сам. Давно. Мать позвонила, плакала. Говорила, что ты её выгнала. А я сказал: мам, езжай домой. Знаешь, что она ответила?
Лариса ждала.
– Я просто не хотела быть одна. И положила трубку.
На кухне стало совсем тихо. Где-то далеко за стенами кто-то включил музыку, приглушённую, неразборчивую, только ритм. Полина спала в комнате, обхватив подушку обеими руками. На запястье виднелся синий фломастерный рисунок, похожий на птицу. Или на самолёт. С ней никогда было не угадать.
– Мне жаль её, – сказала Лариса. – Правда жаль. Но не настолько, чтобы отдать ей свой дом и свою дочь.
– Знаю.
– Она может приезжать. По выходным, с предупреждением. И без разговоров с Полиной о том, кому из-за кого плохо.
– Я поговорю с ней. По-настоящему. В этот раз поговорю.
Он произнёс это иначе, чем все разы до этого. Тише, но определённее. Без привычного откладывания на завтра. Лариса не стала переспрашивать.
Налила ему чаю. Обычного, без ничего. Поставила перед ним. Дмитрий обхватил чашку обеими ладонями, как по утрам делала она сама, и сидел, глядя в тёмное окно.
На холодильнике стало свободнее. Вырезки рецептов Лариса сняла днём. Полинины рисунки вернула на место. Медвежонок. Дом с трубой и кривым дымом. Четыре человечка, один из которых был в розовом халате и с большой родинкой на щеке.
Лариса сняла этот рисунок с магнита. Посмотрела. Подумала. Повесила обратно.
Четыре человечка. Но дом у них один. Маленький, с кривыми стенами и трубами, которые иногда гудят по ночам. Один.
Утром она встала первой. Поставила кастрюлю с овсянкой. Достала корицу. Ровно на кончике ножа.
Полина выбежала из комнаты, залезла на стул, взяла синий фломастер.
– Мам, а бабуля приедет?
– Приедет. В субботу.
– А жить?
– Нет. У бабули свой дом.
Полина подумала. Кивнула. Прищурилась, как всегда перед важным вопросом.
– А воробьи точно никуда не улетают?
– Точно. Им тут хорошо.
На кухне пахло корицей. Плитка холодила босые ступни. За окном воробьи деловито прыгали по карнизу, как будто проверяли: всё ли на месте? Держится ли?
Держалось. Кружки на крючках. Полотенца на перекладине. Рисунки на холодильнике. А в кармане фартука, белого, в мелкий горох, лежал новый ключ с острыми ещё зубцами.