оглавление канала, часть 1-я
Мне казалось, что мои попытки длились очень долго, хотя на самом деле… Увы, я не понимала и не ощущала, что же было на самом деле. В моей бедной голове перемешалось всё: сон, явь, видения, морок. Я не отстранялась от его рук, от которых исходила какая-то удерживающая меня в этой реальности сила. Удерживающая не только физически. Мне казалось, что сейчас ощущение его прикосновений было единственно реальным, тем, что связывало меня с этим миром.
Чуть пошатываясь, мы брели по берегу озера. Через несколько шагов я наконец почувствовала холод. Не просто холод, а ХОЛОД, от которого меня начало трясти крупной дрожью. Он озабоченно спросил:
— Можешь идти быстрее?
Не иначе у меня что-то стряслось с головой, потому что я, глупо хихикнув, сквозь чаканье зубов проблеяла, заикаясь:
— С тобой — хоть на край света.
Но, видимо, непорядок с головой был не только у меня, но и у него тоже, потому что он очень серьёзно ответил:
— Хорошо.
Я опять по-дурацки хихикнула и постаралась идти чуть быстрее. Одеревенелость конечностей стала проходить, но вместе с этим стало проходить и онемение тела, вернувшее мне чувствительность к боли и холоду. Стараясь удержаться от тряски, я закусила губу и попыталась ускорить шаг. Но теперь меня трясло от пальцев ног до кончиков волос, что не очень способствовало быстрому продвижению.
На меня навалилось какое-то вялое равнодушие. Я не задавала вопросов, куда Ефим меня ведёт. Какая разница? Мне казалось, что теперь я так и буду до конца своих дней брести в неизвестность, поддерживаемая его сильными руками, сотрясаясь от вечного холода. Только когда впереди появился неясный огонёк в окне, я поняла, что ведёт он меня к Прасковье. Ну конечно. А куда ещё-то? До своего дома я бы вряд ли сумела дотащиться.
Внутри шевельнулся только один вопрос: а как же Зойка? Но и он отошёл куда-то не то что на второй план, а на десятый или даже двадцатый.
Знахарка почувствовала наше приближение, потому что, когда мы подошли к дому, она уже распахнула дверь. Не было никакого бабьего кудахтанья. Она просто сухо спросила, обращаясь к моему провожатому:
— Что случилось?
Её волнение можно было заметить только по едва дрожащим пальцам, когда она принялась стягивать с меня ботинки, бушлат и всю остальную мокрую одежду. При этом она смотрела на мужчину, явно ожидая ответа на свой вопрос. Но он молчал, тоже избавляясь от мокрых сапог и куртки.
Как ни странно, но тепло дома произвело на меня обратный эффект. Меня начало трясти так, что я едва не подпрыгивала на лавке, куда меня определил Ефим, когда мы вошли. И мне совсем не было стыдно, когда с меня по очереди стянули брюки, свитер, и я осталась в одном нижнем белье.
Прасковья кинулась к печи готовить какой-то отвар, а Ефим, подхватив меня на руки, словно я вообще ничего не весила, осторожно уложил на печь, заботливо укутав одеялом. От горячего отвара и каких-то запашистых растираний, которыми меня растёрли с головы до ног, дрожь стала понемногу проходить. На меня напялили просторную льняную рубаху до пят и опять укутали одеялом.
Уже проваливаясь в забытьё, я смогла, едва шевеля языком, пролепетать:
— Зойка… Предупредить надо… С ума сойдёт…
На этом речевой аппарат мне отказал, и я прикрыла глаза. Но не заснула, находясь в каком-то зыбком, коматозном состоянии сразу по обе стороны реальности. Причём отделить, где из них какая, мне было сложно.
Я слышала далёкий волчий вой, шуршание камыша, слабый всплеск воды. Перед внутренним взором мелькали зелёные всполохи, поднимающиеся со дна озера, и сыплющийся с неба белый хоровод снежинок. Но при этом я продолжала слышать тихий разговор и чувствовала, как неслышно, словно тень, скользит по дому Прасковья. В том вялом полусонном состоянии, в котором я сейчас находилась, это не казалось мне ни удивительным, ни странным, ни необычным.
Сначала Прасковья подошла ко мне, поправила одеяло и тихо прошептала:
— Спит…
А потом, обращаясь к Ефиму, коротко спросила:
— Ну?
Тот заговорил тоже негромко, своим хрипловатым голосом:
— Они устроили ей ловушку. Если раньше просто догадывались, то теперь точно знают, кто она. Я едва успел.
После небольшой паузы Прасковья произнесла сокрушённо:
— Плохо. Теперь точно — жди беды.
А потом с досадой добавила:
— Как ты-то не доглядел?!
Мужчина спокойно пояснил:
— И я не доглядел, и ты не почуяла… Потому что не на нас поставлено было — на неё. Теперь-то уж чего?
Он немного помолчал, а потом с каким-то удивлением в голосе произнёс:
— А я ведь тебе тогда не поверил, когда ты сказала, кто она. Думал — на воду дуешь.
Прасковья хмыкнула:
— На воду я давно разучилась дуть, сынок…
Что-то в моей голове шевельнулось. Сынок? Так это что же получается?.. Но этот вопрос так и потонул в вязком тумане моего состояния между сном и реальностью, не дождавшись ответа.
А знахарка проговорила совсем тихо:
— Сундук из схрона Евсеева сюда принесть надо. Сейчас же. И разберись, кто это там такой ушлый, что не побоялся такое соорудить у меня под носом. Да ещё так искусно. Учатся, паршивцы! Знать бы ещё, от кого такие знания переняли да что ещё умеют.
Она тяжело вздохнула:
— Да, ты там ещё к Зойке загляни под видом Веньши. Скажи, мол, в бригаде решила на ночь остаться. А то и вправду эта заполошная всю деревню взбудоражит…
Загремели чашки, послышался звук отодвигаемой лавки. А я как-то незаметно унеслась, уплыла куда-то совсем в другой мир, потеряв всяческую связь с этой реальностью. Зелье Прасковьи всё же подействовало.
Я проснулась от сладковатого ароматного запаха печева, разносившегося по всему дому, а ещё к нему примешивался какой-то пряный горьковатый привкус трав. Откуда? Я, конечно, занималась травами, но никогда не сушила их в доме. Интересно, откуда их Зойка приволокла? И печево с утра? На сестрицу это было совсем не похоже. Максимум, на что она была способна, — блинчики или оладьи. А тут пахло пирогами. Я лежала несколько секунд с закрытыми глазами, наслаждаясь ленивым блаженством. А потом вдруг сразу вспомнила всё. Стынь чёрной воды, ощущение ледяной окаменелости тела и мужчина, который бережно укладывает меня на печи, укрывая лоскутным одеялом.
Испуганно открыла глаза и увидела тёмный потолок из чуть подкопчённых от дыма досок. Конечно! Это был не сон и не видение! Всё было на самом деле, и я сейчас лежала не на своей кровати, а на печи в доме у Прасковьи. Сквозь окошко пробивался мутноватый свет осеннего мрачного утра. Чувствовала я себя как будто после тяжёлой болезни: слабость, ломота в костях и пустота в голове.
Спустила ноги с печи и оглядела комнату. Никого рядом не было. Стала осторожно спускаться и чуть не грохнулась на пол, запутавшись в длинном подоле льняной рубахи. Тихонько выругалась сквозь зубы, злясь непонятно на кого. Моя мокрая одежда была развешена в углу за печью и была почти сухой, разве что за исключением бушлата. Оглядываясь по-воровски, сняла с себя рубаху и стала натягивать влажноватые брюки и свитер.