оглавление канала, часть 1-я
Ботинки, увы, тоже ещё не просохли. Ходить в такую погоду по лесу во влажной одежде без тёплой куртки было занятием так себе. Но и оставаться дольше в доме Прасковьи мне не очень хотелось. Ничего. Если уж я вчера не окоченела окончательно после такого «купания», то и сегодня как-нибудь не замёрзну. Если бежать по лесу лёгкой рысью, то… В общем, иммунитет мне в помощь.
Я успела натянуть только один ботинок, когда входная дверь скрипнула и внутрь вошла хозяйка дома. В руках она держала стопку берёзовой коры для растопки. Увидев меня в недвусмысленной позе, хмыкнула и чуть насмешливо проговорила:
— Проснулась и сразу в бой? Поснедай хоть на дорожку, а то, поди, со вчерашнего дня маковой росинки во рту не было.
Я, бросив бороться с ботинком, пристально глянула на Прасковью снизу вверх. Распрямилась и, не отрывая от неё взгляда, произнесла тихо:
— А может быть, вместо завтрака ты мне наконец объяснишь, что на самом деле происходит? Что это вчера такое было?
Я намеренно не стала сообщать ей о том, что слышала часть её разговора с Ефимом. Посмотрим, как на этот раз она постарается улизнуть от прямого ответа. Но она молчала, отведя от меня взгляд, уставившись куда-то в угол. Я проследила её взгляд. Не обнаружила там ничего особо интересного, кроме клочка пыли. Но не это же её так заинтересовало в этом углу, в конце-то концов!
Усевшись на лавке поудобнее и тем самым давая понять, что без внятных ответов я с места не сдвинусь, я продолжила буравить знахарку взглядом. Она прошла неторопливо к печи и осторожно ссыпала берёзовую кору в специальный плетёный короб. Неспешно отряхнула руки, вытерла их о цветастый передник и только после этого присела напротив меня. Руки сложила на коленях в «замок» и принялась немного нервно сжимать и разжимать пальцы. Меня это немного насторожило. Я уже знала, что женщина обладала железным терпением и каменной выдержкой. Значит, произошло что-то из ряда вон выходящее. К тому же выглядела Прасковья уставшей и какой-то… полинявшей, что ли. От её горделивой осанки не осталось и следа. И внезапно я почувствовала себя свинья свиньёй.
Если всё, что происходило со мной в последние дни, вымотало меня чуть ли не до нервного срыва (иначе как объяснить мой почти по-хамски требовательный тон в разговоре с пожилой женщиной), то каково приходится ей, всю жизнь тащившей подобный груз на своих плечах? Но отступать от своего я не собиралась. Мне нужно наконец понять до конца, что происходит. А ещё — понять, какое место мне отведено в этой «игре». Хотя слово «игра» здесь было совсем неуместным.
В доме повисла тишина — тяжёлая, давящая на плечи. Скопившаяся по углам за долгие годы одиночества хозяйки, она сейчас выглядывала оттуда пристально и изучающе. Наконец Прасковья подняла на меня потухший взгляд и проговорила:
— Думаю, ты сама уже многое поняла. Отступники устроили ловушку, и ты в неё попала… — Я кивнула головой, а она продолжила: — Теперь они знают, что появилась та, о которой говорилось в древних пророчествах: ходящая за грань. И теперь они хотят использовать твои способности, чтобы изменить прошлое. Наверное, ты и сама можешь догадаться, что может произойти с нашим миром, возьмись они перекраивать реальность. Мы не можем этого допустить.
Последние слова она произнесла с жёсткой решимостью, от которой у меня холодок пополз по спине. Я смотрела на Прасковью во все глаза, а на языке крутился только один вопрос: и каким таким способом «мы» это сделаем? Лично я в подобной ситуации видела только один выход: не будет «ходящей за грань», то есть меня, — и отступники останутся ни с чем. Если говорить простым языком: нет человека — нет проблемы. Мне сделалось совсем не по себе (это если мягко сказать).
Знахарка с горькой усмешкой посмотрела на меня и, будто опять прочитав мои мысли, проговорила успокаивающе:
— Не пужайся, девонька… Никто не собирается избавляться от тебя. Мы помним законы этого мира и чтим их. Ничего не бывает в нём случайным. И если ты появилась в этот момент, значит, пришёл срок. Но мне не дано предвидеть, к чему это приведёт. Знаю только одно: нарушение равновесия грозит бедами всему нашему миру. — Она усмехнулась и опять посмотрела в угол, отводя от меня взгляд.
Я мысленно фыркнула. То же мне, объяснила, называется! Обтекаемые общие фразы меня уже начинали бесить. И я постаралась вернуть этот разговор в привычное мне русло конкретных действий и желаний. Проговорила чуть раздражённо:
— Поправь меня, если я ошибусь… Отступники хотят изменить действительность, чтобы обрести ту силу, которой они, по их мнению, заслуживают. А для этого им недостаточно уже только записей прадеда, в которых, впрочем, нет того, чего они жаждут. И они захотели решить вопрос глобально. Им нужно изменить прошлое, чтобы стать теми, кем они стать никогда не смогут по самой сути своей природы. Но они с этим не согласны, и объяснять им это бесполезно. Но для всех их манипуляций им нужна я. Я правильно поняла ситуацию?
Прасковья усмехнулась, но уже немного весело. В её глазах зажёгся наконец живой огонёк. Кивнула головой.
— Примерно так… Только…
Я опять не очень вежливо её перебила:
— Знаю, знаю… Всё намного сложнее и запутаннее, чем в моих словах. — Чуть подавшись вперёд, я, делая ударение на каждом слове, произнесла жёстко: — Я не собираюсь ничего и никому открывать! — И добавила немного ворчливо, уже себе под нос: — …Тем более что я вообще ещё не понимаю, как это всё у меня работает. — Поморщилась, стукнула кулаком легонечко по столу и закончила с досадой, обращаясь к знахарке: — Чёрт! Чувствую себя обезьяной с гранатой, из которой уже выдернули чеку!
Взгляд Прасковьи вдруг потеплел. Она протянула руку и положила её на мой сжатый кулак.
— Девонька ты моя… Какая же ты ещё неразумная и открытая этому миру. Всё-то у тебя просто: здесь белое, а там чёрное. Но мир не таков, каким тебе кажется. А что, если они возьмут и сотворят что-нибудь с твоей сестрой? И, чтобы её спасти, у тебя не останется иного выбора? Что тогда? — Я несколько обескураженно глянула на неё. О таком раскладе я, кажется, даже и не подумала. Мгновенно считав все мои эмоции с моего лица, Прасковья покивала головой: — Вот, вот… А ведь даже сейчас у тебя в доме живёт их невольный соглядатай. И ты ничего не можешь с этим поделать.
Слова Прасковьи почему-то меня не испугали, но заставили задуматься. В одном она была права: прежде чем лезть на амбразуру со связкой гранат, нужно во всём как следует разобраться.
Но сидеть дальше без дела и горевать, подперев личико ручкой, глядя с тоской в окно, — не мой «размерчик». Я засобиралась. Прасковья удивлённо вскинула взгляд.
— Куда это ты навострилась? Одёжа не просохла, а на улице не май месяц. Вон, крупа снежная с утра сыплет и сыплет. За сестру не волнуйся. Ей сказали, что ты в бригаде заночевала. Так что…
Я не остановилась. Уселась на краю лавки и продолжила прерванное появлением Прасковьи занятие по натягиванию мокрого ботинка на ногу. При этом, не глядя на хозяйку, пробурчала:
— Ефим Зойку предупредил? — Повисшая над головой тишина заставила меня поднять взгляд. Прасковья стояла, замерев, и смотрела на меня со смесью изумления и недоверия. Я усмехнулась: — Не только на моём лице бывает всё написано. — Продолжила нарочито деловым тоном: — Хотела спросить, сундук прадеда уже принесли? — Прасковья только молча кивнула. А я продолжила без особого злорадства, но с лёгкой иронией: — Ну и как? Осложнений с этим не возникло? Враги не прочуяли? Кстати, уж простите, но ключ от него я вам не отдам. А насколько я поняла, силой записи не достать. — Взгляд Прасковьи чуть изменился. Слегка прищурившись, она смотрела на меня, словно ожидая, что на моей голове вот-вот появятся рога. А меня что-то несло вперёд без тормозов. Может быть, скопившееся напряжение, горечь от постоянных недосказанностей знахарки, а может, злость на то, что от меня в этом мире ничего не зависит. — Кстати… А ты уже знаешь, кто меня поджидал в этой ловушке? — Непонимание, мелькнувшее во взгляде Прасковьи, заставило меня пояснить: — Я была не одна на берегу. Там был кто-то ещё. Тот, кто заставил меня шагнуть в воду. Но у него бы ничего не вышло, если бы я сама этого не хотела. — Ботинок наконец перестал сопротивляться. Я с каким-то остервенением завязала шнурки и, подняв голову, посмотрела прямо в глаза знахарки: — Кстати, если бы ты была со мной честна, то этого бы не произошло. Я бы не пыталась сама методом тыка разобраться с тем, что происходит со мной. Уверена, тебе об этом известно намного больше, но… — Я поднялась на ноги, потопала по полу, убедившись, что ботинки, хоть и мокрые, сидят плотно на ногах. Затем рывком стянула мокрый бушлат с верёвки, проверив, на месте ли свёрток с листом из прадедовского сундука. Уже стоя в дверях, закончила свою «пламенную» речь: — Можете и дальше продолжать играть в свои кошки-мышки. Уверена, за много веков вы отлично в этом поднаторели. А я… Я буду искать свой путь, нравится тебе это или нет. И вот ещё что… За моё здоровье не волнуйся. Пробежка по лесу не даст мне замёрзнуть, а мне будет полезно поразмяться.
Голос Прасковьи — сухой и какой-то бесцветный — догнал меня уже в сенях:
— Это был Славка, Зойкин муж. Он не ведал, что творил, но от этого не легче.