Не родись красивой 2 - 17
Лёля думала о том, что под утро состав прошёл Ельск. Она представила мать у окна: измученную, в том самом дорожном платье, без узла, без смены белья, без ничего. Поезд, наверное, шёл мимо знакомых мест; за окном мама смотрела на родной городок, представляла улицы, где остался дом, где ещё недавно умерла бабушка , где всё было своё, родное.
Мама проехала мимо. Потому что везла внуков дальше.
Лёля сжала пальцы.
— Так будет лучше, мама, — сказала она шёпотом в пустоту. — Так безопаснее.
Но сердце всё равно болело.
Без вещей, в чужом городе, в военное время — страшное, неосмотрительное дело. Мать всю жизнь была аккуратная, хозяйственная: у неё каждая вещь знала своё место. А теперь она ехала в Пермь почти с голыми руками, только с документами, чужими детьми и материнским упрямством.
Лёля вернулась в кабинет.
На столе всё ещё лежали списки. Чужие фамилии. Карандаш, заточенный ножом. Тетрадка.
Она села и вдруг поняла: надо писать.
Она достала чистый лист и написала сверху:
«Таня».
Татьяна была её младшей сестрой. Танька — быстрая, горячая, шумная, всегда с планами, всегда с каким-нибудь собранием, поручением, спором. После учёбы её направили по распределению в Среднюю Азию, где она работала экономистом. И там, конечно, не просто работала — развернула комсомольскую деятельность так, будто без неё весь район остановится. Писала бодрые письма: про хлопок, про жару, про местных девчат, которых собиралась сплотить, про клуб, который они сами покрасили, про отчёты, планы, недостачи, собрания.
Лёля раньше смеялась над её письмами:
«Танька наша и в пустыне митинг устроит».
А теперь думала о ней с облегчением. Средняя Азия была далеко. До неё немцы не дойдут. За Таню душа болела не так остро. Там жара, пыль, чужие люди, трудности — но не этот гул над головой, не вокзальная давка, не дети, которых надо успеть посадить в поезд.
Лёля обмакнула перо.
«Таня, родная моя…»
Перо замерло.
Что писать?
Что бабушка умерла? Что Петя и Маша отправлены в Пермь без неё? Что Кондрата нет? Что Никольск бомбят? Что она сама не знает, останется ли жива через неделю?
Она прижала пальцы к глазам.
Потом начала рассказывать. Про маму, детей, бабушку. Получался разговор с родным человеком. Она уже заканчивала, когда в воздухе послышался гул.
Сначала слабый, потом более явственный.
Низкий, тяжёлый, идущий сверху из раскалённого летнего неба.
— Опять самолёты, — прошептала она.
И сразу вскочила.
Стул отлетел назад, письмо осталось на столе недописанным. В коридоре уже послышались шаги, чьи-то быстрые голоса.
— В подвал! — крикнула Лёля. — Детей в подвал!
У Дома культуры был большой подвал —глубокий, сырой, с толстыми стенами. После первых налётов Лёля велела его расчистить: вынесли старые ящики, подмели, поставили несколько лавок, принесли фонарь, ведро с водой. Тогда казалось: может, не понадобится. Теперь всё чаще приходилось туда спускаться.
Нянечки уже вели ребятишек по коридору.
— Быстрее, быстрее! — повторяла Анна Степановна. — Не толкаться! Старшие, держите малых за руки!
Малыши сразу начали плакать. Они ещё не видели самолётов, но взрослый страх чувствовали безошибочно. У одной девочки дрожала нижняя губа, она тянула к Лёле руки:
— Я не хочу вниз.
— Надо, родная. Там безопасно.
— Там темно.
— Я с тобой пойду.
Лёля подхватила её на руки и пошла к лестнице.
Гул усиливался. Стёкла в окнах едва заметно звенели. По коридору бежали дети, шаркали босыми ногами, кто-то плакал, кто-то звал воспитательницу. Один мальчик вдруг остановился посреди прохода и стал судорожно искать что-то на полу.
— Что ты? — крикнула нянечка.
— Тапочка! У меня тапочка!
— Потом найдём!
— Не пойду без тапочки!
Лёля передала девочку Анне Степановне, наклонилась, увидела под лавкой маленькую стоптанную тапочку, схватила её.
— Вот она. Беги.
Мальчик прижал тапочку к груди так, будто это была последняя связь с домом, и побежал.
У входа в подвал стоял дядя Витя — хозяйственник, худой, жилистый мужчина с вечной щетиной и добрыми сердитыми глазами. Он держал дверь настежь.
— Живее! Живее, ребята! Не толкаться!
— Фонарь там? — спросила Лёля.
— Горит.
— Воды?
— Есть.
— Малышей ближе к стене, чтобы не на проходе.
— Сделаем.
Дети спускались вниз. Ступени были крутые, влажные, пахли землёй и плесенью. В подвале сразу стало тесно. Кто-то всхлипывал, кто-то шептал молитву, кто-то спрашивал:
— Нас бомбить будут?
Лёля опустилась рядом с детьми на корточки.
— Тихо. Мы просто переждём. Самолёты пролетят — и выйдем.
— А если не пролетят?
— Пролетят.
— Вы знаете?
— Знаю.
Она не знала.
Но дети смотрели на неё, и она должна была знать.
Гул прошёл над зданием. Все замерли.
Лёля невольно прижала к себе ближайшего ребёнка — мальчика лет пяти, который дрожал всем телом. Он уткнулся ей в бок и зажмурился.
Секунда.
Вторая.
Третья.
Взрывов не было. Только гул, тяжёлый и чужой, уходил дальше, в сторону станции или ещё дальше, за город. Потом стал тише. Потом совсем растворился в жарком воздухе.
В подвале ещё долго никто не двигался.
— Улетели? — прошептала девочка без косынки.
Дядя Витя поднялся к двери, осторожно выглянул наружу. Вернулся.
— Полетели дальше.
Лёля выдохнула, но облегчения не почувствовала.
— Куда? — спросила она тихо.
Дядя Витя посмотрел на неё. Лицо у него было серьёзное.
— Кто ж их знает. Куда то дальше в тыл.
— Значит, фронт ближе.
Он помолчал.
— Видать, ближе.
Эти слова упали в подвал, как холодная вода.
Лёля обвела взглядом детей. Их осталось немного — и всё равно каждый был маленький, беззащитный, чужой, доверенный ей. Она представила поезд с Петей и Машей где-то далеко на путях. Представила, как над ним тоже мог пройти такой гул. Как Маша вцепится в Зою Семёновну. Как Петя снова сделает вид, что не боится.
В груди стало тесно.
— Ольга Ивановна, можно выходить? — спросила Анна Степановна.
Лёля прислушалась. Небо молчало.
— Подождём ещё немного.
Она села на нижнюю ступеньку, и только теперь почувствовала, что руки у неё дрожат. Мальчик рядом всё ещё держался за её платье.
— Тётенька, — спросил он, — а самолёты к маме тоже летают?
Лёля посмотрела на него.
— Не знаю, милый.
— А если летают?
Она погладила его по спутанным волосам.
— Тогда пусть твоя мама тоже спрячется в подвал. Как мы.
Он подумал и кивнул.
— Она умная. Спрячется.
Дядя Витя стоял у двери и смотрел наверх.
— Надо ещё воды сюда поставить, — сказал он глухо. — И лавок побольше. Чую, не последний раз прячемся.
Лёля поднялась.
— Поставьте.
— И детей надо дальше отправлять, Ольга Ивановна. Что оставшиеся, что новые, если привезут.
— Знаю.
— Город-то… — Он не договорил.
— Знаю, — повторила Лёля.
Она знала. С каждым гулом в небе Никольск становился всё менее надёжным. Это здание, подвал, списки, мешки с крупой, кровати в кабинетах — всё это могло в один день оказаться слишком близко к огню.
— Ну что, ребята, — сказала Лёля, заставляя голос звучать спокойно. — Сидим ещё пять минут. Потом поднимаемся. А тот, кто держит тапочку — пусть держит её крепче.
Мальчик с тапочкой впервые улыбнулся. Лёля увидела это и вдруг почувствовала, как в сырой подвальной темноте ещё держится жизнь.
Хрупкая. Испуганная. Но держится.
Продолжение.
Дорогие читатели, представляю вам канал "Рассказы и истории| Вера Романова". Описанные ситуации взяты из жизни, написаны живым языком и вызывают неподдельный интерес. Возьмём один пример: Люба терпела унижения от свекрови и безразличие мужа ради сына, которого в семье считали «вторым сортом». Она не спорила, не доказывала и не жаловалась. Она просто ждала, когда её мальчик вырастет и построит мир, в котором нет места токсичным родственникам и дешевым манипуляциям. Час расплаты настал, когда телефон раздался звонком из прошлого. Только теперь Люба сама решала, кто в этой жизни «свой», а кто - просто помеха на экране». Рассказ можно прочитать здесь. https://dzen.ru/a/ag3P8Wti1FmotdmO Если станет интересно, можете подписаться.