Книга "Полынь - трава горькая"
Глава 1
Глава 2
– Батюшки! Какие мы грозные! – всплеснула руками Полина, поставила на землю корзину, достала из заплечного рюкзачка газету, в которую были завёрнуты несколько крупных кусков колотого сахара и краюха подсоленного хлеба, и протянула их медведю.
Тот ухнул на передние лапы, заставив дрогнуть землю под ногами девушки, в два прыжка оказался рядом с ней и осторожно потянулся губами к любимому лакомству.
– Где же ты бродил, Гришуха, – Полина запустила пальцы в бурую шерсть зверя и почесала его за ухом, как делала это всегда, с той поры, когда он был ещё маленьким несмышлёнышем, и она нашла его, раненого и ревущего под кучей прошлогоднего валежника. – Три недели тебя не видела, бродяга ты этакий. За Пьяным ручьём, наверное, побывал? Ты смотри мне, на фермерские поля не суйся. Овёс там дружно взошёл, урожай хороший будет, но мужики озорничать тебе там не дадут.
Гришуха, управившись с лакомствами, несколько раз лизнул мягким, будто бархатным языком ладони девушки, оставляя на них липкий след.
– Ах ты, сладкоежка, – негромко рассмеялась Полина и обеими руками потрепала мохнатую громадную голову зверя. – Пойдём, я покажу тебе кое-что. Там, в ложбинке, такая сныть выросла, просто загляденье. Как это ты её ещё не учуял? Айда! И пошевеливайся, косолапый, а то мне некогда с тобой.
Закинув рюкзачок за плечи и подхватив корзинку, Полина снова отправилась в путь, а медведь, не отставая от неё ни на шаг, шёл рядом, ломая тонкие хрусткие ветви широкими когтистыми лапами
Влажный, напоенный лесными ароматами воздух ещё не успел прогреться, но птицы уже проснулись и перекликались где-то в вышине, в сплетении крон, через которые можно было увидеть ярко-синие клочки неба.
Тропа круто свернула вправо. Полина ловко перепрыгивала через корни, скользила по мху, и огромный зверь за её спиной делал то же самое, неуклюже, но легко огибая стволы. С каждым шагом воздух становился влажнее, гуще – здесь, в низине, качался утренний туман, не желая уступать место солнцу.
Полина остановилась. Небольшая почти круглая ложбина была похожа на зелёную чашу. Сныть, самая сладкая, самая сочная трава, росла здесь густо и высоко, потому что ей всегда хватало влаги, а солнечные лучи, прожигая насквозь луга и поля, с трудом пробирались сюда сквозь пышную листву склонившихся над ложбиной деревьев.
– Гриш, смотри, какая красота! – улыбнулась Полина, обнимая смешно усевшегося рядом с ней любимца.
Каждый лист, каждый стебелёк густых трав был усыпан мелкими, как бисер, каплями росы. Сначала они поблёскивали тускло и робко, но вот вся ложбина вспыхнула, заискрилась, засияла тысячью разноцветных огней.
– Давай, Гришуха, завтракай, а я побегу! Как-нибудь на днях опять навещу тебя, только не пропадай больше!
Она снова потрепала медведя по загривку, ласково пощекотала за ушами прижавшуюся к ней голову зверя и, махнув ему на прощание, поспешила туда, где ещё девчонкой собирала лекарственные травы вместе с бабушкой.
Фыркнув, медведь проводил девушку взглядом, а потом, урча от удовольствия, принялся за пахучую траву, захватывая её вместе с росой и пережёвывая с сочным хрустом.
***
Бабушка Ира часто рассказывала Полине, что для приготовления лечебных настоев и отваров нужны разные части растений: листья подорожника, шалфея и мяты, почки берёзы и тополя, корни валерианы, лопуха, девясила и одуванчика, цветы липы, боярышника, бузины и ромашки, плоды шиповника и можжевельника, кора дуба, ивы и осины. Эти слова Полина помнила наизусть, будто молитву, которую бабушка читала каждое утро, поднявшись с постели.
– Почки собирай, когда они набухли, но ещё не лопнули, – говорила бабушка, поглаживая ствол молодой берёзки. – Чуть опоздаешь – весь сок уйдёт в лист, и почка станет пустой, как вдовий карман.
Полина тогда была девчонкой, но запоминала всё. Кору нужно брать во время начала сокодвижения, когда она только набирает силу. Корни – осенью, когда лист пожухнет и вся энергия уйдёт в землю, в корень. Цветы – в самую пору цветения, утром, после того как роса обсохнет, но солнце ещё не начнёт палить. Плоды – когда нальются соком и начнут сами падать в руку.
Первым делом Полина отыскала чабрец или, как его называла бабушка Ира, богородскую траву. Он рос на пригорке, распространяя вокруг себя тёплый, пряный аромат с лёгкой горчинкой. Полина склонилась над ним и принялась ловко срезать крепкие стебли и делать из них аккуратные пучки. Потом она вышла на полянку, усыпанную васильками. Полина любила их за синий цвет – яркий, густой, почти небесный. Бабушка говорила, что василёк – это мужская трава, и относиться к нему нужно с любовью и уважением.
Рядом с васильками, чуть ближе к лесу, цвела душица – розово-лиловая, пушистая, с пряным запахом, от которого кружилась голова. Полина срезала её под корень и, перевязав бечёвкой, аккуратно укладывала в корзину. Душицу баба Ира называла «женской травой», ведь она так хорошо помогала от бессонницы, от тоски и тяжести на сердце. Она часто заваривала её, когда кто-то из деревенских баб жаловался ей на горькую, тяжёлую жизнь. И женщины успокаивались, затихали, словно с каждым глотком напитываясь силой самой природы.
Зверобой Полина нашла чуть дальше.
– Зверобой, внучка, от ста болезней, – говорила бабуля. – Но знай: кто его в сумерках сорвёт, тот беду на себя накличет. А кому настой зверобоя дашь, накажи, чтоб на ночь только пил, на солнышке потом не показывался. Вредно после зверобоя по солнцу ходить.
Полина улыбнулась, вспоминая бабушкин голос, и принялась делать пучки из травы от ста болезней. Она работала, а в голове всплывали картинки: вот бабушка Ира сидит на крыльце, перебирает собранную траву от случайного мусора и подпорченных листьев. И в её сухих, жилистых руках с узловатыми пальцами каждая травинка превращалась в нужное людям лекарство.
– А вот и змееголовник, – прошептала Полина, заметив знакомые сиреневые соцветия. Она присела рядом и собрала цветы вместе с верхними листьями. Бабка говорила, что змееголовник настаивают от головной боли и от страха – если человек перепугался так, что сердце колотится, надо заварить ему эту траву и дать выпить мелкими глотками.
Иссоп рос большими кустами на самом краю луга, ближе к болоту, – высокий, ветвистый, с мелкими синими или фиолетовыми цветами, собранными в колоски. Пах иссоп резко, горьковато, напоминая одновременно и камфору, и анис. Полина срезала его с осторожностью: иссоп был сильным средством, бабушка применяла его при кашле, при бронхите, при застарелых простудах, но всегда говорила:
– С иссопом не шути. Переложишь – сердце забьётся, как бешеное. Всему своя мера, Полинушка.
Полина сложила последний пучок в корзину, прижала сверху ладонью и оглядела луг: где-то в траве стрекотали кузнечики, над головой кружили шмели, и пахло нагретой землёй, мёдом и полынью.
– Лечить людей, – она снова вспомнила слова бабушки, – это не просто траву нарвать. Ты должна знать, кому что дать. Одному – отвар, другому – настойку, третьему – примочку. А главное, ты должна знать, когда лечить не нужно, чтоб не навредить ненароком. Иногда человеку нужно просто перетерпеть. А траву надо брать с уважением, не жадничать, не рвать с корнем всё подряд. Запомни это.
Полина помнила.
Она уже дошла до луга, покрытого сиреневыми шапками дикого клевера, как вдруг замерла. Со стороны леса, по тропинке, что вела от Михайловки, шёл человек. Полина прищурилась, прикрыв глаза ладонью от солнца, и через секунду узнала его. Илья.
Он шёл размашистым шагом, не спеша, но уверенно – так ходят только те, кто привык мерить лесные, дикие тропки километрами. На нём была старая футболка цвета хаки и такого же цвета штаны - любимая одежда местных охотников. За плечом висело ружьё.
Ему было лет около тридцати пяти, но выглядел он на все сорок – из-за морщинок у глаз, из-за густой короткой бороды и той спокойной основательности, что появляется у мужиков, которые много лет живут в деревне.
– Полина! Савельева! – крикнул он ещё издалека, поднимая руку в приветствии. Голос у него был низкий, чуть хрипловатый. – Здорово! А я гляжу – кто-то на лугу копошится. Думаю, дай подойду.
Он подошёл ближе, остановился в двух шагах от неё и широко улыбнулся. Улыбка у Ильи была открытой, мальчишеской – и она совсем не вязалась с его грубоватой внешностью.
– Здравствуй, Илья, – ответила ему Полина.
Сердце у неё неприятно ёкнуло, но она взяла себя в руки, хотя знала, что сейчас начнётся.
– Всё травы собираешь? – Илья подошёл ещё на шаг, заглянул в корзину через плечо. – Зверобой. Душица. А это что? Тысячелистник? – он протянул руку, чтобы потрогать, но Полина дёрнула сумкой.
– Не трогай. Я только всё уложила.
Илья усмехнулся, убрал руку. Он смотрел на неё сверху вниз, и в его карих глазах светилось что-то такое, от чего Полине хотелось убежать.
– Красивая ты, Полина, – сказал он вдруг просто. – Вот стою и думаю: что ты всё от людей прячешься? С травой разговариваешь, с деревьями, со зверьём диким… А мужиков боишься.
– Никого я не боюсь, – покачала головой Полина. – Иди своей дорогой, Илья. И мне тоже пора домой.
– Давай помогу, – шагнул он следом. – Что мне, трудно, что ли? Провожу тебя, а то мало ли чего.
– Не надо мне твоей помощи. Я сама, – Полина повернулась и пошла по тропинке, надеясь, что он сейчас отстанет от неё.
– Упрямая ты, – усмехнулся Илья, догоняя её. Он шёл за ней по лугу, как тень, и Полина чувствовала его дыхание за своей спиной. – Слушай, Полина… Ты всё за тот случай на меня сердишься? Так я же пьян был, вот и повело меня. Ну, прости. Ты же знаешь, что я к тебе всерьёз. Не первый год. А ты отворачиваешься, как будто я тебе враг. И тогда по щекам отхлестала…
Она остановилась, резко обернулась.
– Что ты от меня хочешь, Илья? – спросила громко, почти зло. – Зачем преследуешь? Я тебе ничего не обещала! Ни взгляда, ни слова лишнего не давала!
Илья на мгновение смутился, но тут же взял себя в руки. Он смотрел на неё, и улыбка медленно сползала с его лица, уступая место чему-то суровому и строгому.
– Ты мне даже поговорить с тобой нормально не даёшь. Я к тебе с теплом – а ты от меня бегом. Я слово – а ты десять. Полина, я живой человек. И тебя давно люблю…
– Жену свою люби, Нину! И детей! А меня оставь в покое! – выкрикнула она и рванулась в сторону, к лесу, намереваясь обойти его и уйти прочь.
Но Илья оказался быстрее. Он шагнул, перегородил ей путь, и когда Полина попыталась уйти, протянул руку и перехватил её за запястье. Корзина с глухим стуком упала в траву, и Полина ахнула – не то от испуга, не то от гнева.
– Пусти! – крикнула она, пытаясь вырваться.
– Не пущу, – сказал Илья, и голос его вдруг охрип. Он дёрнул её на себя, и она, потеряв равновесие, полетела прямо на него, в жёсткие объятия, а потом они оба рухнули в высокую, по пояс, луговую траву.
Полина ударилась спиной о землю, и от удара у неё перехватило дыхание. Илья навис сверху, тяжёлый, горячий, пахнущий табаком и лесом. Его колено прижало её ногу, рука сжала плечо так, что не пошевелиться. Она открыла рот, чтобы закричать, но он не дал – накрыл её губы своими, грубо, жадно, не спрашивая разрешения.
Полина забилась под ним, как птица в силках, молотя кулаками по его спине и плечам, но Илья только сильнее прижимал её к земле, вдавливая в траву, в запах ромашки и мяты, и целовал – мокро, страстно, горячо в щёки, лоб, уголок губ, скулы, шею. Он целовал и шептал куда-то в висок, в волосы:
– Полина… Полина… Ну чего ты… Полина…