Глава 5(2)
Циклы: "Курсант Империи" и "Адмирал Империи" здесь
— Тебе же он нужен, — продолжал Волконский. Каждое слово давалось ему с видимым усилием, но голос не дрожал. — Тебе нужен я. Это между нами незаконченное дело, Игорь. Ты сам это знаешь.
Ледогоров развернулся к нему полностью, таща меня за собой как живой щит. При этом я заметил его лицо — искажённое, с бешеными глазами, но... и этих глазах, когда он посмотрел на Волконского, снова плескалась ненависть к своему бывшему боевому товарищу.
— Дало действительно не закончено, — повторил он. — Да, ты прав командир. У нас действительно незаконченное дело.
— Тогда закончи его. Со мной. Не с этим парнем, который ни в чём не виноват.
— Не виноват? — Ледогоров хмыкнул. — Он Васильков. Уже одно это делает его виноватым.
— Он не выбирал свою фамилию. Ты знаешь это не хуже меня.
Долгая пауза. Я чувствовал, как Ледогоров колеблется — напряжение в его руке, неровное дыхание на моём затылке. Штрафники застыли, не решаясь вмешаться, понимая, что между этими двумя происходит что-то большее, чем просто противостояние врагов.
— Ты еле стоишь на ногах, — наконец произнёс Ледогоров. — Ты и минуты не продержишься.
— Может быть. А может быть и простою. Но ты ведь хочешь повторить наш поединок, правда? — выводил на эмоции его, Волконский. — Давай, Игорёк.
Ледогоров улыбнулся — криво, одной стороной рта. И отшвырнул меня как котёнка в сторону.
Я упал на металлический пол, больно ударившись плечом, откатился в сторону, подальше от опасности. Толик мгновенно оказался рядом, помогая подняться, оттаскивая меня к остальным.
— Ты в порядке? — быстро спросил он.
— Да в порядке я... — уязвлённый таким к себе отношением и собственной беспомощностью я потёр горло, на котором наверняка уже проступали багровые следы пальцев. — Всё, норм, не нужно...
Папа бросил на меня короткий взгляд, убедился, что я цел, и снова повернулся к разворачивающейся сцене. Но стрелять не стал. Никто из штрафников не стал — они понимали, что это не их бой. Это было что-то личное, застарелое, уходящее корнями в прошлое, о котором они ничего не знали, но понимали, что мешать им не нужно.
Волконский и Ледогоров стояли друг напротив друга посреди ангара, усеянного телами поверженных спецназовцев.
Полковник — в офицерском кителе, залитом чужой кровью, с плазменной саблей в руке. Он двигался легко, почти расслабленно, как человек, уверенный в своей победе. И у него были все основания для этой уверенности: он был здоров, силён, прекрасно вооружён, натренирован годами службы в элитных подразделениях. Его стойка была безупречной — учебник мог бы иллюстрировать ею правильную позицию для фехтования.
Волконский — полумёртвый, держащийся на ногах только чудом и нечеловеческой силой воли. Его винтовка с активированным плазменным штыком казалась слишком тяжёлой для его ослабевших рук — я видел, как подрагивает ствол, как напрягаются побелевшие пальцы. Рана на спине продолжала кровоточить, и с каждой секундой он всё больше терял силы. Любой разумный человек сказал бы, что это не поединок — это казнь, отложенная на несколько секунд.
Однако во взгляде Дмитрия Волконского была только спокойная, почти умиротворённая решимость человека, который точно знает, что делает. И зачем это делает.
Оба поединщика встали в стойку — зеркальные отражения друг друга, два офицера, которых когда-то учили одни и те же наставники. Плазменная сабля против плазменного штыка. Ненависть против... чего? Я не мог понять выражение на лице Волконского. Это точно не была ненависть. Это было что-то другое.
Ледогоров атаковал первым.
Он рванулся с места как пружина — стремительный, смертоносный, уверенный, что одним ударом закончит этот фарс. Сабля описала дугу, нацеленную в шею противника, удар, который должен был снести голову с плеч...
Однако к большому удивлению нападавшего в эту секунду Волконского на месте не оказалось.
Он упал. Просто рухнул вниз и чуть подался вперёд, как марионетка, у которой обрезали нити, и при этом она последний раз дёрнулась. Это точно не было падением умирающего. Это было контролируемое движение, возможно вбитое в мышечную память до такой степени, что тело выполняло его автоматически, без участия угасающего разума.
Он буквально нырнул под наскочившего на него Ледогорова, пропуская смертоносный клинок над собой. И в том же движении — в единственном, последнем, идеально выверенном и едва заметным глазу движении — направил плазменный штык своей винтовки вверх.
Ледогоров по инерции пробежал мимо.
Сделал два шага. Три.
Затем, осознав, что его удар не достиг цели, быстро развернулся, сабля всё ещё в руке, готовый к следующей атаке. На его лице было недоумение — он не понял, что произошло. Почему противник на полу? Почему он ещё жив?
А потом из рта полковника хлынула кровь.
Тёмная, густая, она полилась по подбородку, заливая китель, капая на пол. Ледогоров посмотрел вниз — на своё тело, на рану, которую он заметил только сейчас. Плазменный штык прошёл снизу вверх, через живот, через диафрагму, достигнув лёгкого. Смертельная рана. Рана, от которой уже было не оправиться.
Сабля выпала из его ослабевшей руки и со звоном покатилась по полу.
Ледогоров сначала упал на колени. Потом — беспомощно завалился на бок. Кровь продолжала течь из его рта, и каждый выдох сопровождался влажным бульканьем.
Волконский с трудом поднялся. Его качало, ноги подгибались, каждое движение давалось с мучительным усилием, но он всё-таки встал и подошёл к умирающему врагу. Опустился рядом с ним на колено — медленно, с видимой болью, словно это движение забирало последние остатки его сил. Положил руку на его плечо — жест был неожиданно мягким, можно даже сказать - отеческим.
Друзья, на сайте ЛитРес подпишитесь на автора, чтобы не пропустить выхода новых книг серий.
Подпишитесь на мой канал и поставьте лайк, если вам понравилось.