Утро в квартире на пятом этаже начинается с того, что я не могу найти кофейник.
Я обшариваю кухонные шкафы, открывая один за другим. Банки с крупой. Стеклянные банки с сушёными травами — бабушкины, с этикетками, написанными её мелким почерком. «Зверобой. Мята. Ромашка. Чабрец. Что-то страшное — не трогать!» Последнее написано красным фломастером, и я решаю последовать совету.
— Кофейник в серванте, — подаёт голос Ком.
Он сидит на подоконнике и смотрит на двор-колодец. Чувствуется, что за ночь он освоился окончательно — теперь он не просто Ком, а Хозяин Этой Кухни, и его снисходительный взгляд даёт мне понять, что без него я бы пропала.
— В серванте? — переспрашиваю я. — Зачем?
— Бабушка твоя говорила, что кофе — это праздник. А праздничную посуду держат в серванте. Логично.
Я открываю сервант. Между хрустальными фужерами и потрескавшимися рюмками стоит старая медная турка. Поцарапанная, но добротная. Из неё пахнет кофе — спустя три года.
— А ты, — я поворачиваюсь к Ком, — что ешь на завтрак?
— Души человеческие, — серьёзно отвечает он.
Я замираю.
— Шучу. Сметану люблю. И сыр. И колбасу. И котлеты. И вообще, я не привередливый, но если есть выбор, я выберу котлеты.
— Котлет у нас нет.
— Вот и сходи в магазин, — зевает Ком. — И заодно к Зинаиде Павловне. Она встаёт рано, часов в шесть уже на ногах.
Я смотрю на часы. Половина девятого.
— А сейчас не рано?
— Для тебя — в самый раз. Она ждала тебя со вчерашнего дня. Говорит, чуяла.
— Как это — чуяла?
— У неё дар, как у тебя. Только старше и опытнее. Иди, не бойся. И возьми котёнка. Ей будет любопытно на него посмотреть.
Маленький серый котёнок — я назвала его Шустриком, потому что он везде суёт свой нос — спит в кресле-качалке. Я осторожно беру его на руки. Он открывает один глаз, оценивает ситуацию и снова закрывает.
— Договорились, — говорю я. — Идём знакомиться с ведьмой.
— Она не ведьма, — поправляет Ком. — Она знахарка. Это разные вещи. Ведьмы с природой работают, а знахарки — с людьми. Ну, и с сущностями иногда.
— А я кто?
— А ты пока никто. Учиться будешь.
Лестничная клетка встречает меня запахом пирогов и сушёной рыбы. Я спускаюсь на четвёртый этаж — дверь нужной квартиры отличается от остальных. На ней нет номера, зато есть резная деревянная табличка с выжженным «Зинаида». И под этим — маленький веничек, перевёрнутый вверх ногами.
Я стучу.
Тишина.
Стучу ещё раз.
— Открыто, — раздаётся голос изнутри. Спокойный, чуть хрипловатый, как у человека, который много говорит сама с собой.
Я толкаю дверь. Она не заперта.
И замираю на пороге.
Здесь всё пахнет. Не так, как в обычной квартире. Здесь пахнет травами, воском, старыми книгами и чем-то неуловимым — как будто само время имеет запах, и этот запах — мёд и полынь.
Прихожая маленькая, заставленная. В углу — таз. Настоящий эмалированный таз, белый с синим ободком. Рядом — старая стиральная доска. И всё это наполнено водой, в которой плавают какие-то цветы и… монетки?
— Стирка, — говорит голос из глубины комнаты. — Карму чищу. Ты проходи, Ярослава, не стесняйся.
Я прохожу в гостиную.
Зинаида Павловна сидит в кресле у окна. Ей на вид лет семьдесят — или восемьдесят, или пятьдесят. Сложно сказать. Лицо в мелких морщинах, но глаза — молодые, живые, цвета лесного ореха. Волосы седые, собраны в пучок, из которого торчат спицы. Она вяжет крючком нечто огромное, серое и явно не для человека.
— Здравствуйте, — говорю я, всё ещё сжимая Шустрика. — Мне Ком сказал… то есть домовой… в общем, бабушка говорила, что вы…
— Я знаю, кто я, — она откладывает вязание и смотрит на меня. — А вот ты пока не знаешь, кто ты. И это нормально. Садись, чай пить будем.
Я сажусь на табуретку у стола. На столе — самовар. Настоящий, тульский, пузатый. Рядом — баранки, мёд в гранёном стакане и почему-то линейка.
— Линейка, — указываю я на неё.
— Длину сглаза меряю, — серьёзно отвечает Зинаида Павловна. — Шучу. Для вязания нужна. Раньше у меня были мерки, а куда-то задевались. Вот и приходится линейкой.
Она наливает мне чай в кружку с отбитым краем.
— Рассказывай, — говорит она, садясь напротив. — И не придумывай. Бабушка твоя, царствие небесное, меня просила за тобой присмотреть. Говорила: «Зина, Яра моя — сильная, но спит её сила. Если проснётся — помоги. Не дай пропасть».
— Она знала? — тихо спрашиваю я. — Что дар передастся?
— Знала. И боялась. Ты у неё единственная внучка. Она надеялась, что проснётся позже, когда ты будешь готова. Или не проснётся вовсе. Но судьба, — Зинаида Павловна вздыхает и смотрит в окно, за которым серое питерское небо, — судьба, деточка, любит щипать за мягкое место.
— Простите, — я не знаю, как спросить, поэтому спрашиваю прямо. — Что со мной не так? Почему я вдруг слышу говорящего домового и вижу вещи, которых нет?
— Которые не видела раньше, — поправляет она. — Вещи эти всегда были. Ты просто смотрела в другую сторону.
Она встаёт, подходит к буфету, достаёт оттуда старую фотографию. На ней — моя бабушка, молодая, лет тридцати, в платке и длинной юбке. Она стоит у этой же плиты, на этой же кухне, и держит в руках… веник.
— Твоя бабушка была сильной, — говорит Зинаида Павловна, возвращаясь на место. — Очень сильной. Но тихой. Она не любила шума, не любила, когда о ней говорили. Людей лечила тайком — утром рано, пока соседи спят, или вечером, когда темно. Её боялись, но уважали. А она смеялась и говорила: «Не бойтесь меня, бойтесь своих же страхов, я здесь ни при чём».
Я смотрю на фото. Бабушка улыбается, и в этой улыбке — что-то знакомое. То, что я видела у неё, когда была маленькой.
— Дар передаётся по женской линии, — продолжает Зинаида Павловна, намазывая мёд на баранку. — Но не просто так, по факту рождения. Он открывается, когда женщина перестаёт врать себе. Когда она смотрит правде в глаза. Когда говорит: «Я больше не буду терпеть то, что меня убивает».
Я молчу.
Чай остывает в кружке.
Шустрик спит у меня на коленях.
— То есть, — говорю я медленно, — моя жизнь с Павлом была одним большим враньём?
— Враньём, — кивает Зинаида Павловна. — И не просто враньём. Это была сделка. Ты продавала себя за иллюзию безопасности. За то, чтобы тебя называли «хорошей женой». А платила — своей силой. Своим даром. Своей душой, в конце концов.
— Я любила его, — тихо говорю я.
— Ты любила не его, — Зинаида Павловна смотрит мне прямо в глаза. — Ты любила идею. Муж. Семья. Нормальная жизнь. А он просто оказался рядом и подошёл под описание. Но он не человек, Ярослава. Вернее, человек-то он человек, но внутри — сгусток токсичной неуверенности. Такие не любят. Они потребляют. Как сущности, только более примитивные.
Я хочу возразить, но в голове всплывают фразы Павла: «Ты слишком громко дышишь», «Нормальные женщины рожают в двадцать пять», «Ты ни на что не способна, кроме как сидеть дома», «Кто тебя такую замуж возьмёт, кроме меня».
— Ничего не говори, — Зинаида Павловна протягивает мне баранку с мёдом. — Ешь. У тебя уровень сахара низкий, я вижу. И не спорь, я вижу всё.
— Вы видите уровень сахара?
— Я вижу, что тебе нужна энергия. А сладкое — самый быстрый способ. Мёд, не сахар. Сахар — это пустое.
Я откусываю. Мёд густой, тёмный, с горчинкой. Как детство. Как бабушкины сказки на ночь.
— А теперь, — Зинаида Павловна встаёт и идёт на кухню, маня меня за собой, — показывай свою квартиру. Что там у тебя за порядки? Домовой твой говорит, что сущность завелась.
— Какая сущность?
— Не знаю. Он не сказал. Сказал только «чужие вибрации».
Мы поднимаемся на пятый этаж. Я открываю дверь, и Ком встречает нас на пороге. Он сидит, вылизывая лапу, и делает вид, что ему всё равно.
— Зинаида Павловна, — кивает он.
— Здравствуй, Кузьма, — отвечает она.
— Кузьма? — переспрашиваю я.
— А как ты хотела? — Ком — нет, Кузьма — смотрит на меня с высоты своего пушистого величия. — Не «Ком» же меня называть. Комами вон болеют. А я домовой. Кузьма. Запомни.
— Давно тебя не было видно, — говорит Зинаида Павловна, проходя на кухню. — Скучал?
— Три года в пустой квартире, — фыркает Кузьма. — Ты бы попробовала. Одиночество. Пыль. И никаких котлет.
— Будут тебе котлеты, — обещает она, останавливаясь у плиты. — А вот это что?
Она указывает в угол.
Там, за плитой, в щели между стеной и старой газовой колонкой, клубится что-то серое. Бесформенное. Оно почти прозрачное, но я вижу — оно там есть.
— Я ничего не вижу, — говорю я.
— Потому что не хочешь видеть. Расслабь глаза. Дыши. И скажи: я вижу.
Я делаю, как она говорит. Расслабляю глаза. Делаю выдох. Смотрю в угол.
И вижу.
Серый комок, который не дышит, но пульсирует. Он висит в воздухе примерно на уровне моей груди и медленно вращается. От него тянет чем-то тоскливым — ощущение такое, будто воскресный вечер, когда завтра на работу, а ты ничего не успел.
— Что это? — спрашиваю я, и мой голос звучит испуганно. Честно, я даже рада, что испугалась — значит, я ещё не привыкла к этому безумию.
— Сущность, — говорит Зинаида Павловна спокойно. — Скука. Такая, знаешь, застарелая. Обычно приходит, когда в доме долго никто не живёт, а потом появляется одинокий человек. Питается тоской. И если её не выгнать, она перерастёт в депрессию. А там уже недалеко до того, что хозяйка не сможет вставать с постели.
— И как её выгнать? — я делаю шаг назад, потому что серый комок шевельнулся в мою сторону.
— А ты психолог. Сама подумай. Что делает скука? Она заставляет человека замирать, не двигаться, не менять свою жизнь. Значит, надо сделать наоборот. Сделать то, что ты давно откладывала. Что-то новое. Что-то, что возвращает тебе энергию.
Зинаида Павловна берёт веник — тот самый, что стоял в углу — и протягивает его мне.
— Подмети. Только не как обычно, а с намерением. Скажи вслух: «Выметаю скуку из дома». И почувствуй это.
— Это глупо, — говорю я, но веник беру.
— Конечно, глупо. Но если ты перестанешь делать глупости, то и не начнёшь делать то, что работает.
Я смотрю на веник. Смотрю на серую сущность. Смотрю на Кузьму, который сидит на подоконнике с выражением «ну, давай, развлекай нас».
И начинаю мести.
— Выметаю скуку из дома, — бормочу я.
Громче:
— Выметаю скуку из дома!
Ещё громче:
— Выметаю! Скуку! Из дома!
Я мету под плитой, под столом, в углах. Я мету там, где пыли нет и быть не может. Я машу веником, как сумасшедшая, и чувствую себя идиоткой.
Но серый комок шевелится.
Он дёргается, сжимается, потом распадается на мелкие клочья, как дым от сигареты.
И исчезает.
Я опускаю веник.
В груди — легко. Очень легко. Как будто с меня сняли тяжёлый рюкзак, который я таскала годами и уже привыкла к нему, забыла, что бывает по-другому.
— Молодец, — кивает Зинаида Павловна. — Первый шаг сделан. А теперь будет тебе задание. До вечера сделай в этой квартире что-то, чего ты никогда не делала. Что угодно. Переставь мебель. Повесь новую штору. Спой песню на весь дом. Главное — чтобы это было необычно для тебя.
— Зачем?
— Затем, что скука вернётся, если жизнь останется прежней. А прежней она уже не будет. Ты поняла?
Я киваю.
Зинаида Павловна собирается уходить, но на пороге останавливается.
— И вот ещё что, Ярослава. — Она смотрит на меня серьёзно. — Твой бывший — не человек, а сгусток токсичной неуверенности. Запомни это. Не человек. Не твой. Просто сгусток. Когда поймёшь это по-настоящему — ты станешь сильной. Очень сильной.
Она уходит.
Я стою посреди кухни с веником в руках и смотрю на пустой угол за плитой.
— Кузьма, — говорю я. — Это правда работает?
— Работает, — он зевает. — Но ты молодец. Обычно с первого раза не получается. А у тебя получилось. Наверное, потому что ты правда хотела избавиться.
— От скуки?
— От себя старой.
Я ставлю веник на место.
Достаю телефон.
Смотрю на фотографию Павла в галерее — он в прошлом году на даче, улыбается, держит шампуры. Красивый. Уверенный.
Нажимаю «удалить».
Подтверждаю.
Телефон издаёт звук — будто что-то захлопнулось.
И мне становится легче. Ещё легче.
Наверное, это и есть — перестать врать себе.
Я открываю окно.
Ветер с Василеостровского рынка несёт запахи яблок и корицы. Двор-колодец просыпается — в соседнем подъезде кто-то играет на гитаре, где-то лает собака, и ангел в центре, кажется, слегка повернул голову.
Я смотрю на него и говорю:
— Сегодня я спою.
Кузьма поднимает ухо:
— Что прости?
— Спою. Никогда не пела при муже — он говорил, что я фальшивлю. А я хочу спеть. Громко. Прямо сейчас.
— Ты сумасшедшая, — констатирует Кузьма.
— Возможно. Но это моё безумие. И мне оно нравится.
Я делаю глубокий вдох и начинаю петь.
Первый куплет «Катюши» звучит фальшиво, второй — чуть лучше, а к концу припева я уже не боюсь, что меня услышат соседи.
Шустрик просыпается и начинает подвывать.
Кузьма закрывает глаза лапами.
А я смеюсь.
В бабушкиной квартире, в городе на Неве, в новой жизни, которая только начинается.
— Выметаю скуку, — шепчу я в такт мелодии.
И почему-то кажется, что бабушка сейчас тоже улыбается.
Где-то там.
За облаками.
За ангелом в центре двора.
За гранью, которую я только начинаю видеть.
Предыдущая Глава: https://dzen.ru/a/ah0mXz4fvT7qI1Jw
Следующая Глава 5: https://dzen.ru/a/ah_MEpXYUjPO-xmc
Глава 1: https://dzen.ru/a/ahsHmQYPAzkzgkBn
Психологический разбор сущности Скука: