Трудно об этом сейчас, но когда-то я закончила психфак с красным дипломом. Научный руководитель говорил: «Ярослава, у вас редкий дар — вы слышите то, что человек не говорит вслух». Я тогда думала, что буду открывать частную практику, писать статьи, возможно, даже защитить кандидатскую.
Сейчас я тру свеклу на тёрке и знаю: главный навык, который мне пригодился за пять лет брака, — это умение за пять минут до прихода мужа убрать все следы моей отдельной жизни. Ноутбук в шкаф. Рабочую тетрадь под стопку журналов по кулинарии. Себя — в приподнятое настроение, даже если внутри скребут кошки.
Борщ должен быть наваристым. Павел терпеть не может пустой суп.
— Три часа, — бормочу я, закладывая в кастрюлю нарезанную морковь. — Три часа моей жизни, чтобы он съел это за пятнадцать минут и даже не спросил, как прошёл день.
Сковорода шипит, выплёвывая масло на плиту. Я вытираю, потом снова замираю над разделочной доской.
Бабушкина квартира.
Мысль приходит неожиданно, как зубная боль — ни с того ни с сего, и вот уже не отпускает. Квартира на пятой линии Васильевского острова, во дворе-колодце. Двухкомнатная, с высокими потолками и вечно текущим краном на кухне. Бабушка завещала её мне три года назад, и с тех пор Павел каждый месяц говорит: «Вот сделаем ремонт здесь, тогда и займёмся твоей наследственностью».
«Твоей» — в смысле, не нашей. В смысле, моя собственность, но распоряжается ей он.
Я добавляю томатную пасту и мешаю. Жидкость темнеет, становится густой, почти непрозрачной.
«Сегодня опять не будет денег на ремонт».
Я не спрашиваю, куда уходят деньги. Я уже год не спрашиваю, потому что каждый раз после этого вопроса у Павла «был тяжёлый день», и я заканчиваю разговор чувством вины. За то, что посмела спросить. За то, что не понимаю «как сложно одному тянуть семью на учительскую зарплату».
Он не знает — или делает вид, что не знает, — что я подрабатываю онлайн-консультациями. Тихо, пока он на работе. Деньги кладу на отдельную карту, которую он не проверяет, потому что «куда ты, Яра, деньги тратишь, ты же дома сидишь».
Дома сижу.
Ох, как же меня бесит эта фраза.
Закончив с зажаркой, я вытираю руки о фартук — миленький, в цветочек, подарила свекровь на вторую годовщину свадьбы «чтобы ты чувствовала себя настоящей женой». Фартук, кстати, пахнет потом. Странно. Я только что его надела.
Картошка в кастрюле почти сварилась. Я солю, перчу, добавляю лавровый лист — всё строго по рецепту Павла. У него есть своё мнение о том, как варить борщ, хотя он не умеет даже яичницу пожарить.
— Ещё пять минут, — говорю я себе, глядя в мутное окно.
В окне напротив — чужая кухня, чужая жизнь. Там женщина в халате что-то вытирает губкой и смеётся в телефон. Смеётся так, будто ей не нужно угадывать настроение мужа по тому, как он бросил портфель в прихожей.
Я смотрю на свои руки. Синяки со свеклы. Трещинки от дешёвого мыла. И одно кольцо — обручальное, тоненькое, из золота 585 пробы. Павел сказал: «Мы не миллионеры, Яра, хватит и такого».
В дверях гремит ключ.
Я — автоматически — поправляю волосы, выключаю звук на телефоне и улыбаюсь. Улыбка выходит не самой широкой, но это не страшно. Он не смотрит на моё лицо, когда входит.
— Яра! — голос с порога. — Ты не закрыла почтовый ящик, я чуть ключи не сломал.
— Добрый вечер, Паш, — говорю я в пустоту прихожей. — Ужин почти готов. Борщ.
Он появляется на кухне через тридцать секунд — переоделся в домашнее, но даже домашнее на нём сидит с каким-то начальственным складом. Павлу тридцать восемь, он преподаёт историю в сто семьдесят первой гимназии, и дома он тоже преподаёт. Мне. Историю того, какая я неэффективная.
— Запах сильный, — говорит он, морщась. — Ты сколько лука положила?
— Как ты любишь, — отвечаю я, помешивая.
— Я люблю, когда в меру. У тебя всегда в меру — это как слона накормить.
Он садится за стол — на своё место, к окну, — и раскрывает планшет. Я ставлю перед ним тарелку. Глубокую. Подогретую. Он не любит холодную посуду.
— Соль, — говорит после первой ложки.
— Что?
— Пересолила, Яра. Ну сколько раз можно? Это же элементарно — солить в конце и пробовать.
Я пробовала. Он не знает, что я пробовала, потому что он никогда не видел, как я готовлю. Он приходит к готовому. Он всегда приходит к готовому.
— Извини, — говорю я и отворачиваюсь к плите, чтобы он не увидел мои глаза.
В них сейчас что-то опасное. Какое-то слово, которое нельзя произносить.
— Ты опять в телефоне сидишь? — Он отхлёбывает борщ, громко, с прихлёбыванием. — Весь день в телефоне, наверное. А толку? Человеком бы стала — книжку почитала бы, развивалась. Я же тебе в прошлом месяце приносил, помнишь? «Как быть женой лидера». Ты открыла хоть?
— Открыла, — тихо отвечаю я.
Я открыла. На пятой странице автор советовала «никогда не перечить мужу в присутствии других людей» и «всегда встречать его с улыбкой, даже если вы не в духе». Я закрыла и долго смотрела в стену. Мне было смешно. А потом — не было.
— И не читала, значит. — Он качает головой, с сожалением, как учитель на двоечницу. — Яра, Яра. Тебе бы амбиции свои в домашнее русло направить. А то знаешь, как бабы твои — институт закончили и думают, что они принцессы. А жизнь — это суп. Его надо каждый день варить.
Я сжимаю черенок половника.
Пальцы слушаются.
Не до конца, но слушаются.
Ударить его половником по голове — что это будет? Покушение на убийство? Или мелкое хулиганство? В голове проносится рой бесполезных знаний: статья сто пятнадцать УК РФ, максимальный срок до двух лет, а если признают аффект — то до одного года.
Один год тюрьмы за то, чтобы он замолчал.
Я делаю вдох.
И другой.
Кладу половник в раковину. Иду к столу, сажусь напротив. Кладу руки на колени и смотрю, как он доедает мой трёхчасовой ритуал.
— Спасибо, — говорю я.
Он поднимает бровь:
— За что?
— За то, что указываешь мне на ошибки. Ты у меня такой внимательный.
Павел кивает — принимает комплимент с достоинством короля. Он не чувствует иронии. Он никогда не чувствует иронии, потому что в его мире ирония — это слабость, а он не слабый.
— Вот так бы всегда, — говорит он, отодвигая пустую тарелку. — С пониманием. Может, ещё до тебя дойдёт.
Я забираю тарелку. Несу в мойку. Включаю воду так, чтобы она заглушила звук.
— Яра, — зовёт он из-за спины. — Ты чего молчишь? Весь день языком не работала?
— Устала, Паш. День был длинный.
Он хмыкает:
— Что ты делала целый день, сидя дома? Посудомойка у тебя есть. Пылесос — робот. Чем ты можешь устать?
Я не отвечаю. Мою тарелку, сковороду, половник. Вода горячая, почти обжигает, но я не убираю руки. Боль — это хотя бы честно.
Потом я иду в душ, потому что после кухни пахну уксусом и свёклой, а он не любит этот запах в постели.
Закрываю дверь в ванную. Включаю воду на полную.
И смотрю на своё отражение.
Мне тридцать три. Глаза серые, тёмные круги под ними — от недосыпа. Я сплю по шесть часов, потому что он храпит, а я привыкаю просыпаться от каждого всхрапа, чтобы проверить, не проснулся ли он.
Я — психолог с красным дипломом, и я не сплю, потому что муж храпит.
Это смешно. Это настолько смешно, что я не знаю, плакать мне или смеяться.
Горячая вода стекает по лицу, смешивается со слезами, которые я больше не прячу. Вода всё равно их смоет. И никто не увидит.
Один год я почти швыряю в него предметами.
Сегодня — половник.
Вчера была кружка с чаем.
Позавчера — книга, которую он принёс про жен-лидеров. Я замахнулась, но в последнюю секунду положила на стол и сказала: «Спасибо, дорогой».
Сказала «спасибо» и погладила его по руке.
Он улыбнулся.
А у меня внутри сдохла ещё одна маленькая Яра, которая когда-то хотела помогать людям.
Я закрываю кран. Вытираюсь. Надеваю пижаму — ту, что он называет «бабушкиной», потому что в ней нет кружев и вырезов.
В спальне Павел уже спит. Или делает вид. Храп начинается через три минуты — мерный, хозяйский, заполняющий всю комнату.
Я ложусь на самый край кровати, лицом к стене.
Глажу пальцами стену — холодную, шершавую.
И думаю о бабушкиной квартире.
О том, что там течёт кран, а обои в прихожей отошли от влажности. О том, что я могла бы там поставить письменный стол. И не убирать ноутбук в шкаф.
Бабушка, когда умирала, сжала мою руку так сильно, что побелели костяшки. И сказала шёпотом, пока мать ходила за врачом:
— Яра, ты не будь как я. Я в своё время тоже хоронила себя. А ты не хорони. Ты живи. Как знаешь. Как умеешь. Только живи.
Я тогда подумала, что это про болезнь. Про то, что нельзя отчаиваться.
Сейчас я думаю, что она знала что-то ещё.
Спальню освещает экран телефона. Я прячу его под одеяло, как девчонка, и проверяю уведомления.
Три сообщения от Павла? Нет, это старые. Новое — от подруги Лены.
«Яр, тут клиент срочный. Панические атаки после аварии. У меня окно только через две недели. Возьмёшь завтра в коворкинге? Оплата хорошая. Он хочет очно, не онлайн».
Я смотрю на экран.
Потом на спящего мужа.
Завтра среда. У Павла педсовет до восьми вечера. Я успею — уйти в двенадцать, вернуться к шести. Скажу, что ходила к врачу. Гинеколог — веская причина, он не будет задавать лишних вопросов.
«Давай», — пишу я Лене.
И тут же удаляю переписку.
Телефон — под подушку. Глаза — закрыть.
Павел всхрапывает громче, во сне переворачивается, и его рука тяжело падает мне на талию. Он не обнимает. Он просто кладёт конечность, как хозяин кладёт руку на спинку кресла.
«Не хорони себя», — шепчет бабушкин голос в голове.
Я открываю глаза.
Смотрю в тёмный потолок.
И знаю, что завтра я сделаю шаг, которого он не одобрит.
Шаг в сторону жизни, которая пахнет не борщом.
🕯️ Продолжение: https://dzen.ru/a/ahwC2gResBWtNogv