Ночной Петербург пахнет мокрым асфальтом и предательством.
Я стою на пятый линии Васильевского острова с одним чемоданом, сумкой через плечо и странным чувством, что я сбежала из тюрьмы. Хотя нет. Не из тюрьмы. Из декораций, которые называла «семейным очагом».
Чемодан тяжёлый — я взяла только самое нужное. Ноутбук, рабочие тетради, пару свитеров, бабушкину шкатулку и зубную щётку. Остальное осталось там. Включая мужа, который, наверное, до сих пор спит и не знает, что я ушла.
Я не оставила записки.
Захотелось хоть раз в жизни поступить так, как он поступал со мной — без объяснений.
Двор-колодец встречает меня эхом.
Я захожу внутрь, и звук моих шагов отскакивает от стен, множится, возвращается обратно каким-то искажённым. Пятиэтажные дома обступают со всех сторон, образуя идеальный квадрат. Небо наверху — маленький серый лоскут, затянутый облаками. В центре двора — засохший фонтан с облезлым ангелом. Ангел держит в руках перевёрнутую урну, и это выглядит так, будто он сам от себя отвернулся.
Ржавые качели. Скамейка с отломанной спинкой. Тишина.
Странная тишина.
Я жила в Петербурге всю жизнь, и я знаю, что дворы никогда не бывают полностью тихими. Где-то лает собака, где-то играет музыка, где-то ругаются соседи. Но здесь — ничего. Как будто весь двор затаил дыхание.
— Ну и местечко, — бормочу я себе под нос.
Голос звучит слишком громко, и мне становится неловко перед отсутствующими соседями.
Я ищу взглядом нужный подъезд. Бабушка жила в третьем корпусе, на пятом этаже. Дверь в подъезд — старая, с облупившейся краской и кодовым замком, который работает через раз. Я тыкаю кнопки наугад. Потом ещё раз. Потом просто дёргаю ручку.
Дверь поддаётся со скрежетом, будто нехотя соглашается меня впустить.
В подъезде пахнет кошками, старой пылью и почему-то яблоками. Иду к лифту — не работает. Конечно. Табличка «Не беспокоить» висит на кнопке вызова уже так давно, что стала частью интерьера.
Три пролёта. Четыре. Пятый этаж. Я останавливаюсь перед дверью. На ней до сих пор висит бабушкина табличка «Осторожно, злая собака» — хотя собаки у неё не было никогда. Была кошка. И та не злая.
Достаю ключ.
И тут я слышу это.
Мяу.
Тихое, жалобное, где-то снизу.
Я опускаю взгляд.
Возле моих ног сидит маленький серый комочек. Котёнок. Нет, не просто котёнок — олицетворение всего несчастного на свете. Худой, взъерошенный, с одним прижатым ухом и огромными жёлтыми глазами, которые смотрят на меня с такой надеждой, будто я последний человек на земле.
— Ты откуда? — спрашиваю я.
Котёнок открывает рот — и вместо мяуканья издаёт звук, похожий на скрип несмазанной двери.
— Мрряу, — говорит он (говорит — другого слова не подобрать) так выразительно, что я почти понимаю: «Ты чё, не видишь? Спасай давай».
Я оглядываюсь по сторонам. Никого. Подъезд пуст.
— Ладно, — вздыхаю я. — Вдвоём веселей.
Котёнок, услышав это, бросается к дверям квартиры, словно знает, куда мне надо. Я вставляю ключ в замок. Поворачиваю.
Дверь открывается сама.
Честное слово. Я даже не приложила усилия. Просто коснулась ручки, и она распахнулась, ударившись о стену в прихожей.
Я замираю на пороге.
— Ничего себе. — бормочу я.
В ответ — тишина. Котёнок бежит внутрь и скрывается в темноте комнаты.
Я включаю свет. Лампочка на потолке мигает два раза, потом загорается ровным жёлтым светом.
Бабушкина квартира.
Я не была здесь почти три года, после похорон. И сейчас каждый предмет отзывается во мне чем-то болезненно-родным. Старый буфет с поцарапанными дверцами. Сервант, где до сих пор стоят хрустальные фужеры с потрескавшимися ножками. Ковёр на стене — охотничий сюжет, где лисы неестественно улыбаются. Кресло-качалка с продранной обивкой. И запах — сухие травы, старая бумага, ваниль.
Я прохожу на кухню.
И застываю на пороге.
В углу на табуретке сидит пушистый серый ком.
Огромный.
Размером с хорошего бобтейла. Он свернулся клубком, но я вижу глаза — жёлтые, огромные, с вертикальными зрачками. Глаза навыкате, как у таксидермического экспоната, только этот дышит.
— О, — говорю я.
Ком не двигается.
— Ты кто?
Молчание. Я делаю шаг вперёд. Ком не убегает. Ещё шаг — я почти касаюсь его рукой.
— Ну здравствуй, — говорю я, протягивая ладонь. — Ты, наверное, соседский? Или бабушкин? Я Яра, если что.
Ком открывает рот.
— А вот это ты зря, — говорит он.
Слова. Человеческие. Членораздельные.
Я отшатываюсь назад, ударяюсь спиной о дверной косяк и сползаю по нему на пол. Чемодан с грохотом падает набок.
— Ай, — говорю я.
— Я бы на твоём месте не падал, — продолжает Ком спокойным, даже усталым голосом. — Пол грязный. Бабушка твоя, царствие небесное, не мыла его перед уходом.
— Ты… — у меня перехватывает горло. — Ты говоришь.
— Заметила? — Ком зевает, показывая маленькие острые зубы. — Поздравляю. У тебя истерика. Садись, выпей воды, успокойся. Котёнка, вон, погладь.
Я опускаю взгляд. Маленький серый комочек, который я подобрала в подъезде, сидит у моей ноги и смотрит на меня с выражением «ну, вот, а я тебя предупреждал». Тот самый взгляд жёлтых глаз — но теперь, в свете кухонной лампы, я замечаю, что они не просто жёлтые. Они золотые. Как у совы. Как у кого-то, кто видит в темноте то, чего не вижу я.
— Это не истерика, — говорю я, слыша свой голос со стороны. — Истерика — это когда я плачу в ванной, чтобы муж не слышал. А сейчас — это бред.
— Называй как хочешь, — Ком вылизывает лапу. — Суть одна. Дар открылся. Ты, Ярослава, по бабушкиной линии- ведьма.
Я смеюсь. Нервно, с икотой.
— Я психолог.
— Одно другому не мешает, — парирует Ком. — Бабушка твоя тоже людей лечила. Только травами и заговорами. А ты, видишь ли, современная — диплом у тебя. — Он вдруг вытягивает шею и принюхивается. — Борщом пахнет. Ты борщ варила?
— Да. Для мужа.
— Пересолила.
— Откуда ты…
— Чую. У тебя на свитере запах. Хватит рыдать, хозяйка. Борщ твой пересолен, но я бы съел. Ты теперь здесь живёшь, значит, и кормить меня будешь.
Я сижу на полу, прислонившись к косяку. Чемодан открылся, и из него вывалились свитера и бабушкина шкатулка. Маленький серый котёнок забрался ко мне на колени и свернулся клубком. Тёплый. Живой. Не говорящий, слава богам.
— Ты не кот, — говорю я Кому. — Ты… что?
— Домовой, — отвечает он просто. — Хранитель очага. Ключник. Называй как хочешь. Я здесь живу со времён твоей прабабки. И я устал. Три года в квартире никого не было — пыль, запустение, скука. А дом без хозяйки — не дом, а склеп.
Он спрыгивает с табурета — мягко, по-кошачьи — и подходит ко мне. Я чувствую тепло, исходящее от его шерсти. И ещё что-то. Какое-то покалывание в пальцах, когда я протягиваю руку, чтобы его погладить.
— Дар открылся на стрессе, — говорит он, щурясь от моих прикосновений. — Так бывает. Сильное потрясение — и всё, что дремало годами, просыпается. Твоя бабушка надеялась, что до тебя не дойдёт, что проживёшь обычной жизнью. Но ты, видимо, выбрала другой путь.
— Я не выбирала.
— Жизнь выбирает за нас, — философски замечает Ком. — Главное — не упираться. Поздравляю, Ярослава. Ты ведьма кухонного фронта. — Он чихает. — Это я так, с юмором. На самом деле спектр шире. Но начнём с малого.
— С чего?
— С уборки. Квартира в запустении. И сходи к соседке снизу — Зинаида Павловна. Она знахарка, бабушка с ней делилась. Поможет освоиться.
Я смотрю на свои руки. На них до сих пор — в уголках ногтей — осталась лиловая свекольная краска. Пересоленный борщ. Другая жизнь.
— Я схожу с ума, — говорю я Кому.
— Не-а, — он зевает. — Ты просто начинаешь видеть чуть больше, чем обычные люди. И да, котёнка не выгоняй. Он — твой. Не знаю, кто он, но он не простой. Такие просто так на улице не валяются.
Я глажу маленького серого комка на коленях. Он мурлычет. Обычное кошачье мурлыканье, без слов. Простое. Понятное.
— У меня нет еды, — говорю я. — Только чай.
— В шкафу есть гречка. В морозилке — курица. Сваришь? — Ком смотрит на меня огромными глазами. — Я голодный. Три года никто не варил.
— Три года ты что ел?
— Сны. Но это невкусно, поверь.
Я встаю. Ноги дрожат. Но не от страха. От того, что мир вдруг перестал быть плоским.
Подхожу к плите. Старая, советская, с облупившейся эмалью. Поворачиваю ручку конфорки — газ зажигается с хлопком. Синий огонь лижет воздух.
Я ставлю кастрюлю с водой. Достаю курицу из морозилки — она почти оттаяла, будто кто-то знал, что я приду. Интересно, откуда курица тут вообще взялась
— Я психолог, — повторяю я, открывая шкаф за гречкой. — У меня красный диплом.
— И что с того? — Ком запрыгивает на стол и садится напротив, наблюдая.
— Психологи не верят в домовых и ведьм.
— А психологи верят в то, что мужчина может пять лет промывать женщине мозги, а она будет думать, что это любовь? — Ком склоняет голову набок. — Ты верила. И ничего. Переживёшь и это.
Я замолкаю.
Гречка сыплется в кипящую воду. Курица шкварчит на сковороде. Запах наполняет кухню — домашний, родной, почти забытый.
— Пересоленый борщ, — бормочет Ком, принюхиваясь. — С ума сойти. Ты и курицу, надеюсь, не пересолишь.
— Не пересолю, — отвечаю я, и уголок губ дёргается вверх.
В окно кухни виден двор-колодец. Там фонарь мигает, и в его мерцающем свете я замечаю, что ангел в центре… повернулся.
Только что он смотрел в стену. А теперь — на моё окно.
Я моргаю.
Ангел смотрит в стену.
— Устала, — говорю я себе. — Очень устала.
Котёнок на моих коленях расправляет прижатое ухо и смотрит на ангела золотыми глазами с вертикальным зрачком.
Мне кажется, или он улыбается?
Курица шкварчит. Гречка кипит. Ком мурлычет что-то под нос — кажется, старую колыбельную, которую напевала бабушка.
Я достаю из шкафа тарелку — бабушкину, с ободком, на котором написано «Счастья в дом». Потом вспоминаю, что кроме меня, кота и говорящего кома здесь никого нет.
— Счастья, — вслух говорю я. — Хотя бы немного. Я не прошу много.
Вода в кастрюле булькает, и мне кажется, что она говорит мне в ответ: «Будет. Будет».
Я улыбаюсь. Потом застываю. Потом начинаю смеяться.
Тихий смех наполняет бабушкину кухню, и пылинки в свете лампы начинают танцевать, как будто им тоже весело.
— Ты чего? — спрашивает Ком, косясь на меня.
— Я переехала к говорящему домовому и подобранному коту, — отвечаю я. — У меня нет денег, нет работы, муж-изменщик спит с Алиночкой на мои сбережения, а я здесь варю курицу и разговариваю с пушистым комом.
— И?
— И, — я смотрю на свои руки, на газовую конфорку, на ангела во дворе, который — нет, не может быть — снова смотрит в мою сторону, — я впервые за пять лет чувствую, что живу.
Ком прищуривается.
— Привыкай, хозяйка. Это только начало.
Котёнок переворачивается на спинку и подставляет живот. Я чешу его за ушком.
Снаружи двор-колодец молчит.
Но мне кажется — или в этой тишине действительно есть что-то живое?
Завтра я пойду к Зинаиде Павловне. А сегодня я просто буду варить курицу, слушать бабушкины колыбельные в исполнении домового и учиться чувствовать, где кончается реальность и начинается что-то другое.
Ключ от квартиры лежит в кармане. Тёплый. Шершавый. Свой.
Я дома.
Даже если это безумие, пусть оно будет моим.
Следующая Глава-4: https://dzen.ru/a/ah0uFMKMMxKnzG4-