Тень у калитки исчезла так же быстро, как появилась. Когда Агата подошла к окну, снаружи уже никого не было. Только сырая улица, мокрый штакетник, серое небо и тяжёлая весенняя тишина, в которой всё равно чувствовалось чужое присутствие. Не взгляд даже. Намерение.
– Опять? - спросила она.
Давид подошёл ближе, посмотрел в окно, но сразу не вышел.
– Кто-то проверяет, на месте ли мы, - сказал он спокойно. - Это уже не про любопытство.
– И вам всё ещё кажется, что не стоит вызывать полицию?
– Стоит, если будет конкретика. Пока - только предположения и следы. А вот камеру на вход я сегодня поставлю.
Она повернулась к нему.
– У вас, случайно, и камера в машине есть?
– Случайно, да.
Агата невольно покачала головой.
– Вы всегда так живёте? На три шага вперёд?
– Нет. Только когда понимаю, что за мной идут люди, которые не остановятся ни перед чем.
Он сказал это без улыбки, но в голосе была та серьезность, от которой у неё снова пробежал лёгкий холодок. Всё это для него, выходит, не теория. Не просто юрпрактика. Он умел иметь дело с такими, как Лапшин, и явно не в первый раз.
После простого обеда - картошка, яйца, чёрный хлеб, крепкий чай - они всё-таки занялись бумагами. И только через пару часов, когда голова у Агаты уже гудела от кадастровых номеров, старых планов и комментариев Давида о межевании, она вспомнила про ключ.
Он лежал на столе, маленький, тёмный, на потёртой верёвочке, и почему-то тянул к себе сильнее всех документов.
– Пойдёмте, - сказала она вдруг.
Давид поднял глаза.
– Сейчас?
– Если не сейчас, я сойду с ума раньше.
Ангелина, услышав это, тут же оказалась в дверях.
– На чердак?
– На чердак, - подтвердила Агата.
– Я с вами!
– Нет, - одновременно сказали они с Давидом.
Девочка возмущённо выдохнула.
– Почему?
– Потому что там пыль, старые доски и, возможно, мыши, - ответил Давид.
– Неправда, вы просто думаете, что я маленькая.
– И это тоже, - честно сказал он.
Ангелина нахмурилась, но спорить не стала. Она уже поняла, что если эти двое вдруг говорят одинаково твёрдо, переубедить их невозможно.
Чердак оказался над задней частью дома. Их встретил люк в потолке коридора, скрипучая раскладная лестница, запах старого дерева и пыли ещё до того, как поднялись. Давид пошёл первым, проверяя ступени. Агата - за ним. Каждый шаг отзывался в досках глухо, как в пустом помещении.
Под крышей было сумрачно. Свет пробивался через маленькое оконце в торце, делая воздух серым и густым от пыли. Здесь пахло сушёными травами, старыми вещами, влажным сеном и временем. Не метафорически - буквально временем, которое лежит в коробках, узлах, банках, чемоданах и кусках ткани.
У дальней стены стоял сундук.
Небольшой, обитый железными полосами, тёмный от возраста, но крепкий. Не декоративный, не музейный. Настоящий деревенский сундук, который пережил больше людей, чем хотелось бы думать.
– Вот он, - тихо сказал Давид.
Агата подошла ближе. В пальцах снова стало прохладно от волнения. Она вставила ключ в замок не с первого раза. Металл щёлкнул, крышка тяжело поддалась, и вверх поднялся запах сухой ткани, нафталина и старых бумаг.
На самом верху лежала аккуратно сложенная шаль. Под ней - стопка детской одежды, перетянутая лентой. Ещё ниже - коробка с письмами, альбом, деревянная рамка без стекла, несколько тетрадей, полотняный мешочек и маленькая жестяная банка.
Агата осторожно дотронулась до детских вещей.
– Это чьё? - спросила она.
– Думаю, вашего отца, - ответил Давид.
Она развернула верхнюю рубашечку. Маленькая, выцветшая, с ручной штопкой на локте. И вдруг прошлое ожило в этих вещах. Отец, которого она помнила взрослым, уставшим, молчаливым, когда-то был мальчиком. Бегал в этой рубашке. Падал в ней. Его мать штопала этот локоть и, наверное, ругалась, чтобы меньше лазил через забор.
– Господи, - только и выдохнула она.
В альбоме были снимки. Старые, чёрно-белые, потом цветные, потом снова блеклые, как выцветающая память. Молодая Валентина у дома. Совсем юный Павел с велосипедом. Школьный портрет. Армейская форма. Летняя фотография у речки. Праздничный стол. Кто-то чужой, неизвестный. Кто-то из родни. А потом - снимок, от которого Агата замерла.
Светлана.
Очень молодая. Ещё до её рождения. Стоит рядом с Павлом, улыбается несмело, в лёгком платье, ветер шевелит волосы. А он смотрит на неё не так, как на всех других снимках. Мягко. Счастливо.
– У них была эта фотография? - спросила Агата, не отрывая взгляда.
– Видимо, да.
– Значит, они всё-таки приезжали?
– Возможно, однажды давно.
Она не ответила. Потому что в горле вдруг застряла странная, горькая мысль: у её родителей было начало, в котором они были красивыми, живыми людьми, а не только матерью, уставшей до изнеможения, и отцом, надломленным жизнью. И это начало тоже существовало здесь, в этом доме, рядом с деревенским прошлым, которое потом стало для них невыносимым.
Под альбомом лежала папка. Внутри оказались документы на землю, старые свидетельства, справки и ещё одно письмо. Но не от Светланы. Без конверта, просто сложенный вчетверо лист. Почерк был мужской, резкий, знакомый только по нескольким старым записям.
Павел.
У Агаты вдруг потемнело в глазах на секунду.
– Это... его? - спросила она.
Давид посмотрел и кивнул.
– Похоже.
– Я не знала, что он вообще писал.
– Видимо, не часто.
Она развернула лист. Бумага пожелтела, линии дрожали, будто писали в сильном раздражении или спешке.
«Мама,
я не знаю, зачем вообще пишу. Наверное, чтобы потом не думать, что не сказал. Я на тебя злой. Очень. И, может, не перестану. Но это не значит, что мне всё равно. Просто я устал быть виноватым в каждом разговоре. У меня своя семья, свой ребёнок. Я живу как могу. Не жди, что я приеду и буду делать вид, будто ничего не было. Не могу.
Если хочешь знать - у меня дочь. Её зовут Агата. Больше пока писать нечего.»
И всё.
Без подписи. Без даты на самом письме, только на полях карандашом Валентина позже, видимо, приписала: "Пришло весной".
Агата медленно опустила лист.
– Он всё-таки написал ей, - сказала она.
– Да.
– Но почему мама об этом не знала?
– Может, знала. Может, нет.
Агата закрыла глаза. Её отец оказался сложнее, чем она думала. Не просто человек, который отрезал всё. Он всё же однажды написал. Коротко. Зло. Но написал. Сообщил о ней. Значит, какая-то часть его всё-таки тянулась обратно, хотя бы на один шаг.
И Валентина этот шаг сохранила.
– Почему вы не сказали мне раньше? - спросила она тихо.
– Потому что не знал, лежит ли письмо ещё здесь. Я только догадывался, что было что-то от Павла.
– И это тоже "не ваша история"?
– Это уже ваша, - ответил он.
Она посмотрела на него. На фоне сумрачного чердака его лицо казалось ещё спокойнее, чем обычно, но в глазах было напряжение. Он явно понимал, что сейчас для неё сдвигаются не только факты, а представление об отце, матери, бабушке и о себе самой.
В полотняном мешочке оказалась детская вязаная кофточка. Та самая.
Светлая, мягкая, чуть вытянутая от времени.
Агата взяла её обеими руками и замерла. Узнала сразу, хотя не держала в руках много лет. Когда-то она видела её в маминых вещах. Потом где-то потеряла из виду. А оказывается, вторая, такая же или та же самая, всё время лежала здесь - как знак, что обе женщины держались за одну и ту же ниточку.
– Она сохранила даже это, - прошептала Агата.
– Для неё это было доказательством, что связь была, - сказал Давид.
Агата вдруг села прямо на пол, на старые доски чердака, с кофточкой в руках. Села не потому, что хотела. Ноги просто перестали держать. Слишком много всего.
Давид опустился рядом не сразу. Сначала подвинул пустой ящик, чтобы она не сидела прямо на сквозняке, потом сел сам чуть в стороне. И снова - ни одного лишнего движения, ни одной навязанной заботы. Только присутствие.
– Я всё время думала, что выросла на руинах, - сказала Агата вслух. - Что до меня просто не было семьи. Только обида, бедность, смерть, молчание. А тут... они же пытались. Все по-своему. Криво, глупо, поздно. Но пытались.
– Да, - тихо ответил Давид.
– И от этого не легче.
– Не легче.
– А почему тогда кажется, будто я всё же чувствую облегчение?
Он повернул к ней голову.
– Потому что теперь вы знаете как всё было на самом деле.
Она долго молчала. Потом всё-таки спросила то, что крутилось в ней ещё с кухни:
– А что у вас не получилось в своей истории?
Он не отвёл взгляд. Но и ответил не сразу.
– Длинная история.
– У меня, как видите, теперь куча времени.
Секунда. Другая.
– Жена умерла, - сказал он наконец. - Давно. Сыну было пять.
Агата замерла. Этого она не ожидала. Вообще. Ни по голосу, ни по его уверенности, ни по тому, как он держал дистанцию. В нём чувствовался опыт, усталость, взрослость. Но не это.
– Простите, - тихо сказала она.
– Не за что. Это не секрет. Просто не люблю говорить об этом в первый же день знакомства.
– А сын?
– Учится в Петербурге. Мы в нормальных отношениях. Но много лет жили как умели. После такого люди либо учатся держаться, либо разваливаются.
Он сказал это обычным будничным тоном. Агата вдруг увидела источник той самой его спокойной уверенности. Он не был человеком без трещин. Просто давно научился жить так, чтобы трещины не управляли каждым его словом.
– Поэтому вы понимаете стариков? - спросила она.
– Возможно. И женщин, которые всё держат на себе, тоже.
На последней фразе их взгляды встретились.
И именно в этот момент снизу, из дома, раздался резкий звук.
Не стук.
Треск.
Как будто где-то у входа что-то сильно ударилось о дерево или стекло.
Они одновременно вскочили.
– Ангелина, - выдохнула Агата.
И, забыв про сундук, письма, кофточку и всё остальное, бросилась к лестнице.
Следующая глава: