С лестницы Агата почти слетела.
Старые ступени жалобно скрипели под ногами, ладонь скользнула по пыльной перекладине, сердце колотилось так, будто уже знало худшее. В такие секунды мозг толком не работает. Он не анализирует. Он выдаёт одну мысль, самую страшную:
только бы не с Ангелиной.
Она прыгнула с последней ступени, едва не подвернув ногу, и ворвалась в коридор. Давид был на шаг позади. В доме уже стояла звенящая тишина после резкого удара, и именно эта тишина пугала больше всего.
– Ангелина! - крикнула Агата.
– Я здесь! - донеслось с кухни.
Голос живой.
Она рванулась туда и увидела дочь у стола, бледную, с круглыми глазами, но целую. В руке у девочки был надкушенный пряник. На полу у окна лежали осколки стекла. А чуть дальше, у ножки стула, темнел тяжёлый камень, обмотанный грязной бумагой.
На секунду Агата просто остановилась. Вдох. Выдох. Ангелина не ранена.
Потом пришла следующая волна. Ярость.
– Ты не порезалась? - она подлетела к дочери, схватила её за плечи, оглядела руки, лицо, шею.
– Нет, мам. Я просто... я сидела тут. И оно бахнуло.
Агата прижала её к себе крепче, чем обычно. Ангелина уткнулась ей в плечо и только тогда всхлипнула один раз.
Давид уже стоял у окна, не наступая на стекло. Быстро осмотрел раму, улицу, двор. Потом взял со стола кухонное полотенце, поднял с пола камень и аккуратно развернул бумагу.
На листке, грязном и помятом, чёрным маркером было выведено неровно, крупно:
"ПРОДАВАЙ, ПОКА ЦЕЛО."
Агата увидела надпись через его плечо, и внутри у неё будто что-то щёлкнуло. До этого всё ещё можно было называть намёками. Деревенскими играми. Проверкой. Теперь - нет.
Теперь это была прямая угроза.
– Всё, - сказала она резко. - Теперь полиция.
– Да, - кивнул Давид. - Теперь да.
Он даже не спорил.
Это странным образом придало ей ещё больше решимости. Пока он звонил, спокойно и чётко объясняя дежурному адрес, повреждение имущества и наличие записки с угрозой, Агата собирала осколки вокруг Ангелины, лишь бы занять руки. Пальцы дрожали, но движения становились точнее с каждой минутой. Чем страшнее внутри, тем собраннее снаружи.
– Мам, это тот дядька? - тихо спросила Ангелина.
– Я не знаю.
– Но это же он, да?
Агата посмотрела на записку.
– Возможно.
Дочь сжала губы.
– Он дурак.
Несмотря ни на что, Агата чуть не улыбнулась.
– Не спорю.
Давид закончил звонок и подошёл к ним.
– Наряд будет, но не быстро. Район большой, людей мало. Сказали ничего не трогать, но камень я уже поднял, иначе кто-нибудь наступил бы.
– Отлично, - сказала Агата. - Значит, сфотографируйте всё.
- Уже.
Разумеется, уже. Он показал экран телефона: окно, осколки, камень, записка, следы грязи на подоконнике. Всё чётко, с разных углов. У неё даже сил не было удивляться этой его предусмотрительности.
– Ангелина, - сказала она, стараясь говорить мягко, - ты сейчас посидишь в комнате, ладно? Только не у окна.
– Я не боюсь, - заявила девочка с упрямым лицом.
– А я боюсь. Поэтому - посидишь.
Это подействовало. Дочь кивнула и ушла, оглянувшись на разбитое стекло так, будто запоминала врага.
Когда они остались вдвоём на кухне, Агата села на стул и впервые за всё время позволила себе тряхнуть руками от напряжения.
– Я его убью, - сказала она глухо.
– Не надо. Это осложнит сделку.
Она вскинула на Давида глаза и не сразу поняла, что он говорит серьёзно. Потом всё-таки нервно выдохнула что-то вроде смешка.
– Вы ненормальный.
– Стараюсь быть полезным.
Он присел на корточки у рамы, осматривая скол.
– Камень бросили не чтобы попасть в дом. Чтобы напугать. Угол выбран специально.
– Какая разница? Там сидел мой ребёнок.
– Я знаю.
И вот это "я знаю" прозвучало так, что её злость на секунду перестала быть одинокой.
Она встала и подошла ближе.
– Вы сказали полиции про записку?
– Да.
– И про Лапшина?
– Пока нет. Скажу, когда они приедут.
– Почему не сразу?
Он поднялся, повернулся к ней.
– Потому что обвинение без привязки к фактам можно обнулить за две минуты. Сейчас нам нужны не эмоции, а цепочка реальных фактов.
Она сжала челюсти.
– Я ненавижу, когда вы правы.
– Это уже стабильность, - сказал он спокойно.
И именно эта фраза окончательно вернула ей способность дышать ровнее. Потому что между страхом, злостью и разбитым окном вдруг появилось что-то очень важное: они уже разговаривали как люди, которые стоят на одной стороне.
Пока ждали полицию, Давид заколотил окно временно - нашёл в сарае кусок прозрачного пластика, рейки, гвозди. Делал всё быстро, ловко, будто не раз приходилось спасать дома от внезапных дыр от летящих камней. Агата сначала хотела помогать, потом всё же ушла к Ангелине. Девочка сидела на кровати с книжкой, которую явно не читала.
– Мам.
– Что?
– Мы ведь не уедем из-за этого?
Вопрос был задан особенно серьёзно.
Агата села рядом.
– А ты хочешь уехать?
– Нет, - подумав, ответила Ангелина. - Мне здесь уже интересно. И если мы уедем, он подумает, что победил.
Агата посмотрела на дочь долгим взглядом. Господи, десять лет. Десять. А говорит так, будто прожила уже все тридцать.
– Ты не должна об этом думать.
– Но думаю же.
Она погладила её по волосам.
– Нет, мы не уедем. Не из-за него.
И, произнеся это вслух, поняла, что решение окончательное.
Не уедет.
Не отдаст.
По крайней мере, не под давлением.
Полиция приехала спустя почти полтора часа. Двое мужчин в форме, усталые, мокрые, без особой веры, что в деревне кто-то действительно раскроет историю с разбитым окном. Но записка изменила тон разговора. Они всё осмотрели, сфотографировали, записали показания, взяли бумагу с надписью в пакет. Один из них, постарше, слушал Давида заметно внимательнее, чем обычно слушают "приезжих". Видимо, тот уже был ему знаком.
– Есть подозрения? - спросил участковый.
– Есть, - ответила Агата раньше Давида. - Егор Лапшин. Приходил сегодня днём, предлагал продать дом и дал понять, что иначе могут быть проблемы.
Полицейский кивнул, не обещая ничего.
– Понял. Побеседуем.
– Побеседуйте не в формате "ай-ай-ай", - жёстко сказала Агата. - У меня ребёнок чуть под камень не попал.
Мужчина посмотрел на неё и, кажется, увидел не просто наследницу, а женщину, слова которой нужно точно принять во внимание.
– Я понял, - повторил он уже иначе.
Когда они уехали, дом снова стих. Но это уже была не та тишина, что раньше. Пластик на окне шуршал от ветра, и этот звук раздражал, как свежий шов на коже.
Вечером Ангелина уснула быстро, вымотанная и дорогой, и впечатлениями, и испугом. А Агата не могла сидеть в комнате. Слишком тесно. Слишком беспокойно внутри. Она снова вышла на кухню, где Давид просматривал фотографии документов на ноутбуке.
– Вы вообще когда отдыхаете? - повторила она вчерашний вопрос.
– Судя по тенденции, не в этой жизни.
Она поставила чайник, не спрашивая. Это уже вышло естественно. Потом достала две кружки.
– Вы сказали полиции всё, что нужно?
– Всё, что полезно.
– А всё, что знаете?
Он посмотрел на неё поверх экрана.
– Нет.
– Почему?
– Потому что я знаю не факты, а характеры. А характер к делу не подошьёшь.
Она села напротив.
– Тогда расскажите мне. Без протокола.
Несколько секунд он молчал, потом отодвинул ноутбук.
– Лапшин не просто скупает землю. Он собирает участки под одну историю. То ли турбаза, то ли лесопилка расширенная, то ли ещё что-то с инвесторами. Пока неясно. Но ему нужен не только ваш дом. Ему нужен кусок этой земли целиком.
– И бабушка не продавала?
– Нет. Ни за какие деньги. Из-за неё у него вся схема хромала.
– Потому что у неё много земли?
– И земля, и расположение. Участок длинный, выходит куда нужно.
Агата медленно кивнула. Теперь все сошлось. Значит, дом интересен не как развалюха для перепродажи, а как часть проекта. Это уже серьёзнее.
– Вы знали, что он начнёт давить? - спросила она.
– Подозревал.
– Почему не сказали прямо?
– Потому что вы бы либо не поехали бы, либо приехали уже негативно настроенные. А тут сначала нужно было, чтобы вы увидели дом не только через угрозу.
Она устало усмехнулась.
– То есть вы мной управляли.
– Нет. Я выбирал момент.
– Это почти одно и то же.
– Почти, - согласился он.
Почему-то это согласие разозлило её меньше, чем должно было.
За окном ветер дёрнул пластик на окне. Агата вздрогнула и неожиданно для самой себя сказала:
– Я сегодня на чердаке увидела отца таким, каким никогда его не знала.
Давид ничего не ответил, только слушал.
– И теперь не понимаю, на кого мне злиться. На него, что он всё испортил? На бабушку? На мать? На время? На бедность? На мужскую гордость? На эту дурацкую жизнь, где люди друг друга любят, но делают всё так, будто хотят добить?
Слова шли рекой. Но остановить их она уже не могла.
– Я росла с ощущением, что до меня не было ничего. А теперь вижу - нет, были письма, попытки, фото, кофточка, это всё... Они же не были равнодушными. Они были просто... слабыми? Упрямыми? Несчастными? И что мне теперь с этим делать?
Давид долго молчал. Потом сказал:
– Перестать требовать от мёртвых идеального поведения.
Она подняла на него глаза.
– Это жестоко.
– Это освобождает.
Она отвернулась к окну. В пластике отражалось её лицо - усталое, жёсткое, старше своих лет. И всё же уже не такое, как неделю назад.
– А если я не могу отпустить все это?
– Тогда можно начать с того, чтобы не повторять ошибок своей семьи.
– То есть?
– Не поддаваться гордыне. Принять эту историю как есть.
Вот тут она посмотрела на него уже совсем иначе. Не как на юриста, не как на союзника против Лапшина. Как на человека, который сказал нечто слишком важное именно для неё.
В кухне повисла тишина.
Если бы кто-то сейчас вошёл, ничего бы не увидел. Два взрослых людей за столом, чай, документы, чужой дом. Но внутри этой тишины уже было то, что меняет направление.
Давид первым отвёл взгляд.
– Завтра нужно ехать к нотариусу, - сказал он деловым тоном. - И, возможно, к кадастровому инженеру. После сегодняшнего я бы ещё заехал в район и уточнил по заявлению.
Агата кивнула. Воздух чуть разрядился.
– Хорошо.
Она встала, чтобы убрать кружки, и в этот момент заметила на столе тот самый лист Павла, найденный на чердаке. Развернула, пробежала глазами снова и вдруг остановилась на одной фразе:
"У меня своя семья, свой ребёнок."
Свой ребёнок.
Не просто "дочь". В этой злой короткой записке отец всё-таки обозначил её как главное доказательство своей отдельной жизни.
Она опустилась обратно на стул и закрыла лицо ладонью.
На этот раз Давид не остался на расстоянии. Подошёл ближе. Не обнял, не прижал к себе, ничего такого. Просто положил руку ей на плечо.
Тёплую. Тяжёлую. Живую.
И Агата впервые за много лет позволила себе не сдерживать своих эмоций.
Плакала она тихо. Без звука. От усталости, от страха за дочь, от разбитого окна, от отца, которого вдруг стало жалко, от матери, которая тянула всё одна, от бабушки, которая не успела, от самой себя, которая всю жизнь жила, будто ей ничего не положено просто так.
Давид ничего не говорил.
И именно поэтому она плакала до конца.
Когда всё немного отпустило, он так же спокойно убрал руку и подал ей салфетку.
– Спасибо, - сказала она хрипло.
– Не за что.
Она усмехнулась сквозь остаток слёз.
– Вы это всё время говорите.
– Потому что благодарность не всегда надо принимать как долг.
Она посмотрела на него долго. Слишком долго.
А потом, будто сама испугавшись этого, встала.
– Мне нужно лечь. Иначе завтра к нотариусу приедет не женщина, а призрак.
– Согласен. Призраки плохо подписывают бумаги.
Она уже почти улыбнулась в ответ, когда с улицы вдруг послышался звук мотора.
Медленный. Тяжёлый. Машина остановилась прямо у калитки.
Они оба замерли.
Через секунду в дверь постучали.
Не как Лапшин.
Слишком уверенно. Официально.
Следующая глава: