Говорят, коты выбирают хозяина сами. Но что делать, если кот уже давно решил: людям доверять нельзя?
Он сидел в самом углу клетки: серо-полосатый, с ободранным ухом и взглядом, в котором не было ничего, кроме предупреждения. Табличка на прутьях гласила: "Буран. Характер сложный. Требует опыта"
.Наталья Сергеевна остановилась рядом с клеткой и замерла.
- Так ты Буран - тихо сказала она себе под нос.
Кот не шевельнулся. Только прижал уши чуть плотнее к голове - так, будто даже звук её голоса был чем-то лишним, вторжением в его маленький, тщательно выстроенный мир молчания.
За спиной пробежала молоденькая волонтёрша с кипой бумаг.
- Наталья Сергеевна, не подходите к нему близко! Он бросается. Два месяца у нас - ни разу никого не подпустил. Мы уже думаем...
Она не договорила. Но и без слов было понятно: думают - что дальше с ним делать.
Наталья Сергеевна кивнула, не оборачиваясь. Она стояла и смотрела на кота. А кот смотрел на неё. И в этом взаимном молчании что-то такое уже началось: что-то, чему пока не было имени.
Если бы кто-то спросил Наталью Сергеевну, зачем она вообще приехала в этот приют на краю Екатеринбурга, она бы, наверное, ответила просто: "Внучка попросила". Это была бы правда, но не вся.
Внучке Маше восемь лет, и она уже полгода изводила всю семью просьбами о котёнке.
Дочь была строго против ("кто убирать будет?"), зять молчал, как и полагается разумному человеку, живущему с тёщей под одной крышей. Ипотека, кредит за машину, веранда на даче, которую третий год не могут достроить. На кота ни сил, ни времени, ни, честно говоря, желания.
Но Наталья Сергеевна приехала не за котёнком.
Она приехала потому, что три месяца назад вышла на пенсию после тридцати двух лет работы библиотекарем. И обнаружила, что не знает, что делать с тишиной.
Квартира вдруг стала слишком большой. Книги - слишком знакомыми. Соседи - слишком шумными, а собственные мысли - слишком громкими.
Волонтёрство в приюте подруга Люда предложила как лекарство от пустоты.
- Там всегда нужны руки, Наташа. И голова нужна. И сердце.
Сердце у Натальи Сергеевны было. Просто оно давно уже привыкло отдавать - детям, внукам, читателям библиотеки, всем кому ни попадя. А вот получать обратно - разучилось.
Буран в этом смысле был ей понятен до боли.
Про него рассказали сразу, в первый же день: подобрали в ноябре возле гаражей на Сортировке. Худой, с колтунами, с незаживающей царапиной через всю морду. Судя по всему - домашний когда-то, брошенный на даче по осени, как это нередко бывает. Перезимовал один. Одичал не телом - душой.
Ни один человек в приюте не мог к нему подойти без того, чтобы он не выгибал спину и не начинал предупреждающе шипеть. Кормить его приходилось, просовывая миску через прутья и отходя к стене. Ветеринар осматривал в плотных рукавицах.
- Характер сложный, - это было мягко сказано.
В первый день Наталья Сергеевна просто прошла мимо его клетки трижды - туда и обратно, по делам. Не останавливалась. Не заглядывала. Несла стопку пледов на стирку, потом вела в процедурную рыжую кошку Дусю, потом мыла полы в коридоре.
Буран всегда провожал её взглядом. Она это чувствовала спиной - не угрожающим взглядом, а просто... отслеживающим. Фиксирующим.
На второй день она принесла с собой книгу. Старенький томик Паустовского, который лет двадцать стоял у неё на полке. Она поставила стул в коридоре - не перед клеткой, а чуть сбоку, метрах в трёх - села и начала читать вслух. Негромко, как читают сами себе.
- Осень в этом году стояла тёплая и сухая. Берёзовые рощи долго не желтели...
Буран сначала зашипел. Потом замолчал. Потом лёг - не расслабленно, по-кошачьи, а настороженно, по-звериному, положив голову на лапы и не сводя с неё янтарных глаз.
Через неделю Наталья Сергеевна уже приносила стул автоматически. Бригада волонтёров посмеивалась добродушно:
- Наша библиотекарша коту лекции читает.
Молоденькая Катя однажды подошла послушать и тихо ахнула:
- Наталья Сергеевна... он ближе к прутьям лёг. Вы заметили?
Заметила. Ещё как.
Но не торопилась. Это было её главное решение, принятое в самом начале, когда она смотрела в эти закрытые, ощетинившиеся глаза и узнавала в них что-то болезненно знакомое. Потороплюсь - спугну. Она это понимала не умом, а каким-то глубоким, давним знанием о том, как устроена боль.
На исходе третьей недели случилась первая перемена в их отношениях: неожиданная и от того особенно ценная.
Наталья Сергеевна пришла в приют с головной болью. Читать не могла - буквы плыли. Она принесла стул, села, открыла книгу - и просто молчала. Сидела тихо, смотрела в окно, за которым февральский Екатеринбург был серым и усталым.
Прошло минут двадцать. Тридцать.
И тут она услышала - негромкое, почти вопросительное:
- Мрр?
Она медленно повернула голову. Буран сидел у самой решётки. Передние лапы аккуратно сложены. Хвост медленно движется из стороны в сторону. И смотрит на неё - без угрозы, без предупреждения. С вопросом.
- Почему молчишь?
У неё перехватило горло. Она откашлялась и начала читать - с того же места, где остановилась. И кот снова лёг, успокоившись.
Катя потом сказала, что это называется "установка контакта". Наталья Сергеевна не спорила. Но сама она знала точнее: это называлось - доверие.
Маленькое. Зыбкое. Как первый ледок на луже. Но - настоящее.
Вторая перемена случилась в начале марта, и была она куда болезненнее.
В приют приехала семья - муж, жена, двое детей школьного возраста. Искали кота "поласковее, попроще". Пока взрослые разговаривали с администратором, младший мальчик лет десяти пробежал по коридору и с размаху ударил ладонью по прутьям клетки Бурана.
- Эй! Кыс-кыс!
Буран отреагировал мгновенно - бросился к решётке, зашипел так, что мальчик отскочил и заревел. Родители примчались, наговорили лишнего. Администратор Вера Павловна виновато разводила руками.
Наталья Сергеевна стояла в дверях подсобки и всё это видела.
Потом семья ушла: с другим котом, милым и покладистым рыжиком. А она зашла в коридор и увидела Бурана: он снова был в самом дальнем углу клетки. Весь путь, который они прошли за три недели, был перечеркнут заново за одну секунду.
Она принесла стул.
Села.
Открыла Паустовского.
- Самое лучшее в мире - смотреть, как рождается день...
Буран лежал в углу, отвернувшись.
Она читала час. Потом ещё полчаса. Когда уже собиралась уходить - он чуть повернул голову. Самую малость. Одно ухо развернулось в её сторону.
Она надела пальто и прошептала:
- Я завтра приду. Слышишь?
Ухо дрогнуло.
Третья перемена случилась в конце марта - и именно о ней Наталья Сергеевна потом рассказывала подруге Люде, сидя на кухне за чаем, и голос у неё при этом становился каким-то другим - тише и теплее.
Она читала. Буран лежал у решётки - уже привычно, уже почти расслабленно. И тут в коридор вышла Маша - внучка, которую дочь привезла в приют "просто посмотреть", пока Наталья Сергеевна заканчивала свои дела.
Маша была в красном пальто и с хвостиком. Она подошла к клетке, присела на корточки и сказала очень серьёзно, глядя коту прямо в глаза:
- Привет. Я - Маша. Тебя обидели?
Буран смотрел на неё. Не шипел. Не отворачивался.
- Меня тоже в садике обидели, - сообщила Маша. - Я тоже сначала не разговаривала.
Наталья Сергеевна застыла с книгой в руках.
Буран медленно встал. Медленно подошёл к решётке. И - ткнулся носом в маленькую ладонь, которую Маша, не думая, просунула сквозь прутья.
Это случилось в первых числах апреля, в обычный вторник.
Наталья Сергеевна пришла как обычно: с книгой, с термосом чая, с бутербродом, который она так и не успевала съесть дома.
Катя у входа посмотрела на неё как-то странно - взволнованно, что ли.
- Наталья Сергеевна... Вера Павловна хочет поговорить. Про Бурана.
Сердце сжалось. Она прошла в маленький кабинет, где пахло растворимым кофе и старым линолеумом. Вера Павловна - грузная, добросердечная женщина лет пятидесяти - смотрела на неё с виноватым выражением.
- Наташ, ты пойми правильно. Место у нас одно. Буран уже четыре месяца. Он не социализируется...
- Он социализируется, - сказала Наталья Сергеевна тихо.
- Ну... по-своему. Но к нему никто не едет. Никто не берёт. Понимаешь, о чём я?
Она понимала. В приютах бывает всякое. Если места нет, то нет. Это не жестокость, это арифметика.
Она вышла из кабинета. Постояла в коридоре. Потом сделала то, чего ни разу не делала за два с лишним месяца: открыла клетку.
Медленно. Без резких движений. Просто открыла дверцу и отступила на шаг.
Буран поднял голову.
Она не протягивала рук. Не звала. Просто стояла - и смотрела на него с той же спокойной, немного усталой теплотой, с которой читала ему про берёзовые рощи и осенние рассветы.
Секунда. Пять. Десять.
Буран встал. Потянулся: по-кошачьи, неторопливо, со вкусом. И вышел из клетки.
Не убежал. Не бросился. Просто вышел - и сел у её ног, глядя в ту же сторону, что и она.
Катя, которая наблюдала из-за угла, потом говорила, что у неё навернулись слёзы. Наталья Сергеевна этого не видела. Она смотрела вниз - на серо-полосатую спину, на ободранное ухо - и чувствовала, как что-то в груди тихонько, почти незаметно встаёт на своё место.
Разговор с дочерью был непростым.
- Мам, ну ты понимаешь, что это не котёнок? Это взрослый кот с характером. Маша будет плакать, если он её оцарапает. Да и вообще...
- Лена, - сказала Наталья Сергеевна. - Он не оцарапает.
Ты не можешь этого знать.
- Могу.
Зять Андрей молчал. Маша сидела за столом и ела суп, делая вид, что не слушает. Но уши у неё были красные - верный признак крайней сосредоточенности.
- У нас ипотека, кредит, дача недостроенная...
- Лена. Я пенсионерка с хорошей пенсией. Корм куплю я. Ветеринар - я. Лоток - я. Я вообще всё - я. Ты его не увидишь, если не захочешь.
Дочь смотрела на неё долго.
- Он хоть красивый?
Наталья Сергеевна подумала о полосатом боку, об ободранном ухе, о янтарных глазах, в которых теперь - уже почти всегда - вместо предупреждения было что-то другое.
- Очень, - сказала она.
Буран переехал в субботу. Маша встречала его у лифта в парадном красном пальто - специально надела. Кот сидел в переноске и смотрел сквозь решётку. На девочку. На лестничную клетку. На новый запах - борща, свежего белья и ещё чего-то тёплого, жилого.
Маша присела на корточки - точь-в-точь как тогда в приюте.
- Привет. Это теперь твой дом. Не бойся.
Буран молчал секунду. Потом сказал:
- Мрр.
Лена, стоявшая в дверях с поджатыми губами, почему-то быстро отвернулась и стала смотреть в окно.
Прошло полгода.
Буран спит на диване. На своём - том самом, который "для гостей" и на который "нельзя". Ему давно уже можно: Лена сдалась где-то на третьей неделе, когда обнаружила, что кот-то, умеет мурлыкать - тихо, почти неслышно, как работает где-то далеко старый надёжный мотор.
Маша читает ему вслух. Без всякой просьбы - просто садится рядом с книгой и начинает. Буран слушает с закрытыми глазами и видом человека, которому -то всё стало понятно.
Наталья Сергеевна по-прежнему ходит в приют - два раза в неделю. Там сейчас есть один серый котёнок, которого никто не берёт, потому что он слишком пугливый. Она ставит стул. Открывает книгу.
И читает.
Подруга Люда однажды спросила её:
- Наташ, а ты не думаешь, что это ты его спасла?
Наталья Сергеевна помолчала.
- Нет, - сказала она. - Это он меня спас. Я просто первой пришла.
Знаете, я часто думаю об этой истории - и о том, сколько Буранов живёт рядом с нами. Не только в приютах. Люди, которые научились не подпускать близко, потому что это было единственным способом выжить. Которые шипят - не из злобы, а из боли.
И к ним так часто приходят с требованием: ’’Немедленно доверяй. Немедленно открывайся. Ты же видишь - я хороший’’.
Но доверие - это не дверь, которую можно выломать. Это цветок, который вырастает только тогда, когда его не тянут за листья вверх.
Самое сильное, что один человек может сделать для другого - это прийти. Сесть рядом. И никуда не торопиться.
Предсказуемость и терпение - вот два слова, которые меняют мир. Не громко. Не сразу. Но - навсегда.
Буран это знает точно. Он лежит на диване, и у него мурлычет мотор.
Рассказ основан на реальных историях волонтёров российских приютов для животных. Имена изменены.