все главы здесь
Часть 1 здесь
Глава 7
Настя сразу поняла: не просто так бабка на ногах. Не в ее привычке было по ночам ходить без дела, когда в хате тишина и все спят.
— А ты пошто ходишь туды-сюды? — тихо спросила она, подходя ближе. —Почивать ведь пора.
Лукерья не сразу ответила. Подошла к полке, взяла склянку, поставила снова, будто собираясь с мыслями. Потом сказала просто, не тая:
— Аксинье худо было. Так до вечора и промаяласи. Животом крутило, сил нет.
Настя насторожилась:
— И чичас как она?
— Ужо полегчало, — кивнула бабка. — Не сразу, да отпустило. А я за настоем для живота пришла. Чтобы к утру вовсе встала.
Настя помолчала секунду, потом сказала решительно:
— Я с тобой пойду. Как ты одна по двору? Темно ить.
Лукерья глянула на нее исподлобья, но без строгости:
— Куды тебе? Ты ночь не спала, роды принимала. Да и самой ить не севодни — завтра. А ну, иди ложиси покудава.
Настя хотела еще что-то сказать, но бабка уже добавила:
— Мишаня со мной. Вона в сенях дожидаетси.
Настя улыбнулась — тихо, благодарно. Кивнула:
— Ну, ладно… — прошептала. — Ты ж гляди тама. Тишком.
— Гляжу, — коротко ответила Лукерья.
Настя развернулась и пошла в светлицу. Перед тем как зайти обернулась еще раз — бабка уже выходила, движения уверенные, спокойные.
И только тогда Настя позволила себе лечь. Но сон еще долго не шел — слишком много было в этой ночи жизни, боли и спасения.
В голове крутились лица, стоны Гали, первый крик Аннушки, бабкины руки. Такой день не отпускал сразу — он еще долго жил внутри. Настя понимала, что произошло что-то важное, такое, от которого теперь зависит вся ее дальнейшая жизнь.
Бабка со склянкой в руке тихо вышла в сени. Дверь за ней едва слышно вздохнула и закрылась.
Мишаня дожидался на лавке. Увидев Лукерью, вскочил разом, будто его пружиной подбросили. Прижал руки к груди, наклонился к бабке и зашептал — горячо, торопливо, словно боялся, что она сейчас откажет:
— Бабусенька… дозволь… младенчика тетки Гали увидеть хочь глазком. Я тишком.
Он сказал это так, будто просил о чуде.
Лукерья глянула на него строго — так, как умела глядеть только она. Но в ее глазах мелькнула теплынь. Бабка чуть заметно улыбнулась, но тут же убрала улыбку и коротко кивнула:
— Айда. Токма тише воды.
Мишаня аж просиял. Пошел за ней, ступая осторожно, будто по тонкому льду. Дышать старался тише, чем мог.
В горнице было полутемно. Только от печи шло мягкое тепло, да лампадка у образов теплилась ровно, без копоти. Галя спала, лицо у нее было спокойное, словно и не было недавней муки.
Бабка провела Мишаню к люльке. Приподняла край одеялка — совсем чуть-чуть.
И мальчишка замер. Девчушка лежала совсем крошечная. Личико сморщенное, губки приоткрыты, носик маленький-маленький. Дышала она часто, негромко, как птенчик.
Мишаня не сразу понял, что у него в груди щемит. Он глядел и глядел, боясь даже моргнуть. Потом осторожно, почти неслышно выдохнул:
— Ой… малэсенька совсема.
И больше ничего сказать не смог. Бабка наблюдала за ним краем глаза. Видела, как мальчишка вдруг стал совсем не мальчишкой — серьезный, собранный, будто ему доверили что-то очень важное.
— Девка, — шепнула она. — Крепкая. Аннушка наша!
— Наша?.. — едва слышно переспросил Мишаня.
— Наша, — так же тихо с гордостью подвердила бабка.
Мишаня кивнул, не отрывая взгляда.
— Красивая… — прошептал он и тут же испугался своего голоса, замолчал.
Он протянул руку, но тут же отдернул:
— Я… я не буду…
— И не надоть, — так же тихо сказала Лукерья. — Смотри — и ладно.
Еще мгновение — и бабка осторожно опустила одеялко, прикрыла ребенка аккуратно.
— Пойдем, — сказала она мягко. — Насмотрелси?
Мишаня кивнул снова. В горле у него стоял ком, и слова не шли. Он только оглянулся еще раз — и пошел за бабкой, уже совсем другим шагом: медленным, бережным, будто нес в себе что-то хрупкое и светлое.
Они вышли во двор тихо, будто сама ночь попросила их не шуметь. Снег под валенками чуть скрипел.
Лес стоял темный и высокий, сосны — словно стражи, плечом к плечу. Над ними — все то же темное, высокое небо, усыпанное звездами.
Мишаня шел рядом, придерживая бабку под локоть. Несмело, но старательно, как взрослый.
Из стойла снова донеслось фырканье — Ворон заволновался, переступил, храпнул негромко.
Лукерья усмехнулась:
— Сторожить. Воронушко наш. Усе видить, усе чуеть.
У хаты деда Тихона они вошли осторожно. Внутри было тепло, пахло травами и затопленной печью. Аксинья лежала бледная, но спокойная, дышала ровно.
Лукерья налила настой, помогла приподнять голову.
— По глоточку. Не торописи.
Аксинья послушно пила, морщилась, но не перечила. Потом улеглась, вздохнула глубоко — и через малое время уснула, будто провалилась в тишину. Усталость и томление взяли свое.
Бабка и дед присели рядом, на лавку у стены. Некоторое время сидели молча, слушая дыхание спящей и редкое потрескивание в печи.
Потом дед Тихон вздохнул и сказал негромко, будто самому себе:
— Луша… не доводилоси нама с тобой от так ночью сидеть. Чай, не молодые ужо. А были б молодыя — так я б тебе чичас целовать полез.
Лукерья усмехнулась, по-доброму, краешком губ:
— Ну и получил бы затрешину. Ишо какую.
Дед тихонько хмыкнул, плечи у него дрогнули. Он помолчал, потом все же решился — обнял ее неловко, осторожно, словно боялся спугнуть. Лукерья не отстранилась.
Он наклонился и зашептал ей на ухо:
— Скульки нам осталоси, Луша?.. Переезжай у мою хату. Глупостев меж нами не будеть. Старыя мы с тобой шибко для ентого. А от так — посидим ишо вечорами. Мабуть, годков десять протянем. Как думашь?
Она посмотрела на него с прищуром, внимательно, будто впервые разглядывала.
— Да ты чевой, старай? А я-то думала — ты уж помирать собралси.
Он тихо усмехнулся:
— Коль ты рядом будешь — днями и ночами — так и поживу ишо.
Лукерья помолчала. Потом кивнула — медленно, обдуманно:
— Ну, коль так… то воля твоя. Перейду у твою хату.
Дед обрадовался, как малый ребенок: глаза засветились, лицо разгладилось, будто лет десять с плеч упало тут же. Он крепче обнял Лукерью и прошептал:
— От и ладно… От и слава Богу.
А в хате было тихо. Спала Аксинья, дремал лес за окнами. И жизнь — без суеты, без крика — продолжалась.
Дед помолчал, будто решался. Потом все же спросил тихо, почти шепотом:
— Луша… а был ли у тебе муж? Я ж, выходить, ничевой о тебе не знай.
Лукерья не сразу ответила. Вздохнула — глубоко, как вздыхают, когда трогают давнее, притерпевшееся. Потом сказала нехотя, без жалобы, будто просто порядок вещей называла:
— Нет, Тишка. Не было у мене никовой и никада.
Она чуть отстранилась, но дед руки не убрал — только ослабил, давая ей место для слов.
— Бабка моя, Матрена Димитривна, — продолжила Лукерья, — мене делу своему обучила. Усе, што сама знала, передала. А как помирать стала, так и сказала:
«Ставлю на тебе венец безбрачия. Низя тебе с мужаками возитьси. Будешь одной свой век куковать».
Она усмехнулась — тихо, криво, сквозь тоску:
— От так, Тишка. Девка я. Бабка, а девка.
Сказала — и будто камешек положила на стол: не для жалости, а чтоб правда лежала меж ними, не пряталась.
Дед ничего не сказал, только крепче прижал ее к себе, и этого было довольно.
Други мои! Вчерась приехала у ново место, расположиласи, было у мене времечко, и я написала для вас! Севодни работа начинаетси, но тожеть обещаюси. Люди туточки хорошия!
Ежеля кому охота есть мене чуток подсобить — так и буду радая! Благодарствую вама!
Продолжение
Татьяна Алимова