Яблоню Прасковья привезла ранним утром, ещё до того, как Катя встала.
Саженец был небольшой — купила на рынке у дороги, у старика с самодельными табличками. Сорт «Антоновка». Прасковья не спрашивала, почему «Антоновка», хотя обычно она спрашивала всё. Просто взяла, заплатила, погрузила в багажник.
Место она выбрала заранее.
Колодец во дворе засыпали три года назад — сразу после того, как мать умерла. Павел нанял людей, они приехали и закрыли всё за полдня. Прасковья тогда не возражала. Сруб был старый, гнилой, вода давно не годилась. Разумно.
Но место осталось. Земля там оседала по-другому — чуть ниже, чуть темнее. Трава не брала. Три весны подряд Прасковья видела этот пятак земли и каждый раз проходила мимо.
В этот раз не прошла.
Она воткнула лопату и начала копать.
Павел вышел во двор минут через двадцать. Увидел саженец, прислонённый к забору, увидел жену в яме по колено — и молча взял вторую лопату из сарая. Не спросил ничего. Это было одно из немногих его качеств, за которое Прасковья была ему благодарна по-настоящему.
Копали вдвоём.
Дядя Фёдор сидел на крыльце в старом кресле с продавленным сиденьем. Его привезли в прошлом месяце — не насовсем, просто погостить, как говорил он сам. Прасковья понимала, что «погостить» означает «некуда больше», но вслух это не говорила.
Слуховой аппарат у него был вставлен, она видела.
— Дядь Фёдор, — сказала она, не прекращая копать. — А колодец этот — его когда вырыли?
Дядя Фёдор смотрел в сторону огорода. Потом сказал, ни к кому конкретно не обращаясь:
— Огурцы нынче рано сажаешь. Заморозки могут быть.
Прасковья остановилась. Посмотрела на него.
Он не повернул голову.
Она снова взяла лопату.
Катя появилась в начале одиннадцатого — вышла в большой футболке и с кружкой чая, посмотрела на родителей в яме и на яблоню у забора.
— Мам, зачем ты вообще эту яблоню туда сажаешь? — спросила она. — Там же раньше колодец был.
— Знаю, — сказала Прасковья.
— Ну и?
— Ну и сажаю.
Катя пожала плечами и ушла в дом. Прасковья не обиделась. Катя была похожа на Павла — высокая, прямая, без лишних слов. Не задавала вопросов, на которые не ждала ответа. А этот вопрос задала, похоже, просто так — с утра, между чаем и телефоном.
Прасковья задавала его себе три года. И всё равно пришла копать.
Лопата ударила во что-то твёрдое на глубине примерно полуметра.
Не камень. Звук был другой — глухой удар, будто по дереву или по чему-то слежавшемуся. Прасковья ковырнула сбоку — земля не поддавалась. Павел нагнулся, посмотрел в яму, потом на неё.
— Копнём глубже?
Прасковья стояла с лопатой в руке. Смотрела вниз.
Она не знала, чего ожидала. Не знала — и это было неприятно, потому что обычно она знала. Всегда. Даже когда не хотела знать.
— Нет, — сказала она.
Павел не переспросил.
Прасковья начала засыпать. Лопата за лопатой. Ровно. Земля легла обратно, и твёрдое под ней осталось там, где было.
Яблоню она посадила у забора.
Не там, где колодец. Чуть в стороне, у старых досок, где земля была обычная, без истории. Корни расправила, притоптала, полила из шланга. Работала молча.
Павел постоял рядом, потом ушёл в сарай. Дядя Фёдор на крыльце, кажется, задремал — голова наклонилась на грудь, руки лежали на коленях.
Прасковья воткнула деревянный кол и привязала к нему саженец бечёвкой. Крепко, но не туго. Как учила мать. Тамара Егоровна всегда говорила: дерево должно стоять само, бечёвка только чтобы первый год не упало.
А потом вдруг сказала бы что-то ещё — и переменила тему. Улыбнулась бы и переменила.
Прасковья помнила это её умение.
Помнила, как спросила однажды — лет в двенадцать, может, в тринадцать — почему мама не фотографируется у колодца. Приехали родственники, кто-то достал фотоаппарат. Тамара Егоровна встала чуть в стороне и улыбнулась. Перевела разговор. А вечером на кухне посмотрела на дочь виноватым взглядом и сказала:
— Просто там тень неудобная, солнце в глаза бьёт.
Прасковья тогда поверила.
Потом перестала.
Она отступила от яблони на шаг. Посмотрела.
Саженец стоял ровно. Листья чуть пошевелились — откуда-то потянуло ветром, хотя утро было тихое.
Дядя Фёдор на крыльце поднял голову. Посмотрел на яблоню, на Прасковью. Потом — в сторону того места, где была яма. Где теперь снова была ровная земля.
И ничего не сказал.
Прасковья подобрала лопату и пошла в дом.