Продолжение записок князя Юрия Владимировича Долгорукова
После сей экспедиции (здесь Первая Архипелагская экспедиция) мы все амбаркировались (здесь сели на корабли), вышли в море, где к нам пришел контр-адмирал Элфинстон (Джон), с тремя кораблями, а прежде нас было 6 линейных и несколько фрегатов.
Пришло к нам известие, что "видно 10 турецких военных линейных кораблей и множество разных судов". Тотчас на наш корабль созван был совет, состоящий: два графа Орлова (Алексей и Федор Григорьевичи), адмирал, контр-адмирал, капитан нашего корабля Грейг (Самуил Карлович) и я.
Увидев, что остальные колеблются, мы с Грейгом решительно сказали, "искать турецкий флот и атаковать" (здесь будущее Хиосское сражение, 1770). В cие мнение, мы, хотя и с трудностью, вовлекли и графа Алексея Григорьевича.
По счастью, что мы имели капитана Грейга, столь искусного мореходца, какого желать можно. Он сделал диспозицию таким образом: 3 корабля в авангарде под начальством адмирала, корабли: "Европа", "Евстафий", на коем был адмирал и граф Федор Орлов, "Януарий"; кор де-баталь: 3 корабля: "Три святителя", наш "Три иерарха", "Ростислав".
В арьергарде контр-адмирал Элфинстон: "Не тронь меня", 80-пушечный "Всеволод", "Саратов".
В предписании было сказано, чтобы "корабли между собой расстояния имели не больше пол кабельтова, шедши за одним от неприятеля на пистолетный выстрел, ложились в линию и в сей дистанции, шед мимо неприятеля, производили пальбу".
Накануне атаки, Грейг, просил меня, чтобы "я взял команду над кораблем Ростиславом", и я переехал на "Ростислава". Генерал Пален (Иван Алексеевич фон дер), подполковник Перет и многие со мной переехали. На другой день мы увидели турецкий флот на якоре, но один корабль капитан-паши, в той же линии, был отдален кабельтов на 6 или несколько больше.
По сигналу вступили мы в атаку. Первый корабль "Европа", пришед в дистанцию, поворотил вдоль турецкого флота, производил пальбу; за оным корабль "Евстафий" - тоже, а потом "Януарий". "Европа", пришед против капитан-паши корабля, увидела пред собою мель; опасаясь потерять корабль, "Европа" повернула назад.
Потом "Евстафий" думал то же сделать, но его паруса были весьма повреждены; начал корабль дрейфовать на капитан-пашу, и думали, что будет ручной бой. Адмирал (Г. А. Спиридов) и граф Федор Григорьевич (Орлов) сели в шлюпку и погребли на фрегаты, стоящие в отдалении от флота, забыв на корабле: адмирал - своего сына (Андрей Григорьевич?), а граф Орлов своего друга, князя Козловского.
Наш корабль сцепился с турецким; капитан Круз (Александр Иванович), увидев турецкий корабль пустой, послал на последней, при нем имеющейся, шлюпке адмиральского сына к графу Алексею Григорьевичу (Орлов) с поздравлением, что "он взял турецкий корабль", но когда наши взошли на корабль, увидели внизу дым и второпях не старались гасить, а перебежали на свой корабль ("Евстафий").
Вскоре турецкий корабль был весь в огне и наши люди в изумлении ожидали своего жребия, как вдруг турецкого корабля мачта упала на наш корабль и искры упали в крюйт-камеру, которая была открыта по причине сражения, и мгновенно, наш корабль подняло совсем на воздух и на обломки попали капитан Круз, штурман и человека четыре; прочие все погибли и князь Козловский, а потом и турецкий корабль сгорел и тоже на воздух взлетел, а турки все с него перебрались на берег.
3-й корабль из авангарда, "Януарий", еще прежде поворотил из бою вон.
Действия кор де-баталии. Первый корабль, "Трех Святителей", прошел сквозь турецкую линию, а "Три иерарха" и "Ростислав", со своей стороны, повернулись против турецкого флота и чрезвычайную, в ближнем расстоянии, произвели пальбу, которая не очень долго продолжалась и турки обрубили якоря и в большом беспорядке вошли в глухой бассейн при Чесме.
Об арьергарде невелика повесть: Элфинстон убавлял парусов и пришел, когда уже мы обложили Чесменский бассейн, но от фанфаронства, что он был в сражении, еще до нас, далеко не дошел - стрелял из пушек на воздух.
В сие время, как наш корабль взорвало, граф Алексей Григорьевич (Орлов) бросил имевшую в руках бриллиантовую табакерку и только выговорил: "Ах, брат!".
Скоро адмиральский сын приехал и известил, что "его отец и граф Орлов уехали с корабля прежде". Граф Алексей Григорьевич, Грейг и я поехали их отыскивать. Нашли графа Орлова - в одной руке шпага, а в другой ложка с яичницей, адмирала - с превеликим на груди образом и большая рюмка водки в руках. Мы взяли их и перевезли к себе на корабль.
Тут опять мы с Грейгом переговорили, как сей "турецкий флот истребить". Сделали 4 брандера и ночью, под прикрытием корабля "Европа", капитан Клокачёв (Федот Алексеевич) вошел и стал на якорь в самой ближней дистанции на турецком флоте. Еще с первого сражения, турки не опомнились и великая суматоха была, так что иной корабль кормой к нам стоял.
С нескольких выстрелов брандскугелями, Клокачёв, предал огню весь турецкой флот.
К этому вдобавок, из четырех брандеров, - один Ильин, прицепил свой брандер к фланговому турецкому кораблю, что пожар усугубило. Мы с Грейгом на шлюпке, разъезжая на рассвете, увидали, что один корабль "Родес" не горел, вытащили его и привезли в наш флот.
Почти не можно себе вообразить сего ужасного зрелища, кое мы видели в Чесменском порту. Начать с того, что вода, смешанная с кровью и золою, получила прескверный вид; люди обгорелые, разным видом лежащие между обгорелых обломков, коими так порт наполнился, что едва на шлюпке мы могли проезжать.
Сим благополучным успехом флот наш остался господствовать в Архипелаге, а на сухом пути, по малости наших войск, мне казалось ничего предпринимать было не можно.
Большое мое желание, быть под командою графа Румянцева, заставило меня просить "быть отпущенным в Петербург", на что граф Орлов рассудил меня отправить "с подробным донесением к ее величеству". И уже весьма поздно осенью приехал я в Петербург.
Ввечеру приехав, прямо явился во дворец. Императрица (Екатерина II) изволила в карты играть и подле нее сидел принц Генрих Прусский (здесь брат Фридриха II). Как ее величество изволила меня увидать, встала из-за карт, подошла ко мне, подав мне руку, кою я поцеловал, и она удостоила поцеловать меня в щеку. По коротком со мной разговоре опять села за карты, извиняясь перед принцем Генрихом, что "скоро отошла".
В извинении изволила сказать: - Я так обрадовалась, увидев князя Долгорукова, что, забывшись, не могла вытерпеть.
Как отыграла, подали ей Егорьевский (Георгиевский) крест. Она ко мне подошла, изволила сказать, что "сей ко мне послан, но она довольна, что он до меня не дошел, почему она имеет удовольствие сама на меня его наложить". Я стал на колена и императрица возложила на меня сей крест и чрез несколько дней удостоила возложить на меня орден святого Александра Невского.
К несчастью для меня, скоро граф Алексей Григорьевич (Орлов) приехал в Петербург и стал очень настаивать, чтобы я с ним ехал в Архипелаг, я же хотел в армию, - к Румянцеву.
Мне приказано было сказать, что на Архипелаг посылаются две роты гвардии Преображенского полка, и того ж 96 егерей, прежде мною сторнированных; Шлиссельбургский весь полк, из командированных - 800 рядовых, с пристойным числом штаб-и обер-офицеров.
Против моего желания, я должен был согласиться.
Итак, мы вернулись в Италию; в Ливорно сели на корабль "Трех иерархов", поехали в Архипелаг, съехались со всем флотом и 24-го июня праздновали годовщину сожжения турецкого флота, где очень много шампанского пили.
Граф Федор Григорьевич вздумал на мой счет пошутить тем, что "мне дан Георгий 3-й степени, а ему 2-й".
Я снял свой крест и сказал: "Все, что я по службе получил, я могу сказать, а что они, графы Орловы, если отбирать то, что они не заслужили, тогда едва останутся ли на них кафтаны и что я на весь флот ссылаюсь, что кроме Грейга и меня имел ли кто участие в сей славной победе".
Чувствуя после, что сие сделало мне графов Орловых злодеями и как у вас доверенность исчезла, то я более был в молчании и мы совершенно ничего не делали, даже и речи не было, чтобы что-нибудь предпринять.
По полученным сведениям, на острове Метелине турки строили два линейных корабля и один фрегат и почти совсем были готовы. Адмирал стал мне говорить с великим страхом о сих кораблях, в рассуждении, что туркам все места известны, и сии корабли много вреда могут делать нашим крейсерам. Я ему отвечал:
- Их можно сжечь, на что адмирал мне ответствовал:
- Весьма бы вы наш флот облегчили, ежели б сожгли.
Я же отвечал: - Я нынешний год ничего не предлагаю, но если мне будет поручено, я надеюсь, с помощью Божью, в сем.
Адмирал передал весь разговор графу Орлову, который мне сказал: "Вы беретесь турецкие корабли сжечь?". Мой ответ был, что "я ни за что не берусь, а всегда что мне поручено, делаю, не разбирая невозможности". Итак, это мне было поручено.
Весь наш флот стал на якоре в отдалении острова Метелина. Я сделал диспозицию: полковнику Толю со Шлиссельбургским полком делать десант с северной стороны и вести фальшивую атаку к крепости; полковнику Кутузову (?) с несколькими сотнями в весьма дальнем расстоянии от города делать десант с южной стороны, принимая влево, и с ним были албанцы.
Между Кутузовым и городом я делал десант с 30-ю гренадерами, под командою капитана Розенберха и два маленькие единорожка, кои бомбардиры под командою храброго князя Волконского (?) на руках несли; гвардия по берегу следовала, мне и Кутузову для резерва.
- По сигналу, от меня данному, с корабля "Три иерарха" все войска "амбаркировались в назначенные им суда".
- По второму сигналу все на море "в порядок вытянулись".
- По третьему сигналу я от корабля отвалил и все гребли к назначенному им месту.
Я со своим судном первый пристал в берегу, не занимаясь перестрелкой, хотя по горам много пустой пальбы производили. Албанцы как увидели меня на берегу, как пчелы ко мне налетели, и едва князь Волконский начал из своих единорожков палить, турки к городу побежали, албанцы за ними. Турки отбегут и албанцы остановятся.
Я со своими гренадерами и пушчонками подойду в албанцам, единорожки выстрелят - турки побегут. И так я 4 раза подходил к албанцам и турки пробежали строящиеся корабли. Славены заняли корабли, а мои войска почти все вместе сошлись и кругом города расположились.
Хотя я не имел нужды приказывать город грабить, ибо албанцев никто от сего удержать не может, то я "будто" приказал город грабить, а русским войскам приказал для добычи послать команды, а от Метелинской крепости поставить бекеты (здесь пикеты; спасибо Виктор Аксютин). Пробыв в сем положении еще сутки, приказал "строящиеся корабли зажечь" и по совершенном истреблении приказал всем "возвращаться в свои места в том порядке, как каждый пришел".
По прибытии на корабль, я представлял из моих подчиненных к награждению. Cиe было мне отказано. Желая сделать добро, граф Орлов, с прочими, "представил полковника Кутузова, якобы он первый на берег вышел". Позже граф в Италии велел "сей экспедиции сделать картину" и Кутузова назначил "первым вышедшим", хотя он с корабля ясно видел, кто первый вышел, и сия картина в Эрмитаже (?).
Я стал требовать "позволения ехать в Россию" и получил фрегат. С сим мое знакомство с графами Орловыми кончилось.
В сию зиму я приехал в Яссы, где первое мое благополучие было увидаться с моим братом; потом явился графу Румянцеву. Он принял меня весьма милостиво, определив меня под свое начальство в главной армии в Яссах. Весной (1771) армия, в разных местах вошла в лагеря и мы довольно долго стояли в не действии.
Наконец, фельдмаршал рассудил "переходить через Дунай" и в одно время все корпуса перешли. Нам должно было переправляться при корпусе Потемкина, близ Силистрии; но как у Потемкина никогда ни в чем порядку не было, а граф его весьма уважал по его связям у Двора, наша переправа медлилась.
Фельдмаршал говорил брату моему, он был у него дежурным генералом, неудовольствия о переправе, на что брат донес графу, чтобы "мне сие поручить", что фельдмаршал и приказал. С лишком сутки я не ел и не спал, а переправу сделал.
Итак, вся армия была за Дунаем, расположенная против Силистрии. Турки в большом числе имели в Силистрии гарнизон, сделали против Потемкина вылазку; тут случилось, как обыкновенно в робких людях, просить сикурсу.
Граф меня послал с двумя конными полками; я шел по подгорью, скрыто, и когда поравнялся против турок, вскакал в гору. Турки, увидев у себя во фланге кавалерию, без памяти побежали назад и я возвратился к свой лагерь.
После этого решился фельдмаршал атаковать Силистрию. Для сего, генерал-поручику барону Игельстрому (Осип Андреевич) скомандирован был знатный корпус, который должен был вести "атаку от реки". Генерал-поручик Потемкин (Григорий Александрович) должен был "атаковать между рекой и Шумлянской дорогой".
Cии атаки направлялись на ретраншаменты, закрывающие крепость, но как должно правду сказать, что Потемкин был редко большого разума, но ни малейшей способности из военной службы не имел и корпус его был до крайности расстроен, так что сей корпус в армии прозван был "мертвым капиталом".
Окончание следует