Когда мама попросила пожить у нее, я согласилась сразу и без раздумий. Но поставила условие, из-за которого потом пожалела обо всем.
Мама сломала ногу в начале зимы, поскользнулась на первом льду и упала прямо у подъезда. Перелом оказался сложный, со смещением. Одной ей было не справиться, до магазина не дойти, суп не сварить, белье не развесить. Она позвонила мне вечером, голос был виноватый, просительный, мама вообще редко просила о чем-то, привыкла все делать сама.
Я работала воспитательницей в садике, жила в съемной однушке на другом конце города. Конечно, приехать на пару дней – одно, а переехать – совсем другое, но я сказала «да».
Только с Шариком.
Шарик – мой пес, метис с одним рваным ухом, я забрала его из приюта, и с тех пор мы не расставались ни на день. Он боялся громких звуков, вздрагивал от хлопков и прижимался ко мне, когда кто-то повышал голос. До приюта его, видимо, били, и он до сих пор испуганно приседал, если над ним резко поднимали руку.
Мама, конечно, была против. Она всю жизнь считала, что собакам не место в квартире, что от них грязь, шерсть, шум и запах. Даже слово «собака» она произносила брезгливо, поджимая губы.
Предлагала мне ездить кормить его домой, маршрутка туда, маршрутка обратно, полтора часа в один конец. Или «поставь лоток и насыпь корма побольше».
Но ей нужна была помощь, и она, в конце концов, согласилась.
***
Квартира у мамы была похожа на музей чистоты. Накрахмаленные скатерти, вышитые салфетки на тумбочках, хрусталь за стеклом серванта. Мама не терпела дома ни пылинки. Полы мыла дважды в день, коврики выбивала по субботам, а если кто-то ставил чашку не на подставку, смотрела так, что хотелось провалиться на месте.
Шарику она отвела место в прихожей у самой входной двери, в темном углу. Положила туда старую тряпку, даже не подстилку, а именно тряпку, половую, серую. Я принесла из дома его лежанку, мягкую, с бортиками.
Мама восприняла ее как личное оскорбление, но промолчала.
Первую неделю я старалась изо всех сил: готовила маме завтраки, обеды, ужины, подавала костыли, помогала дойти куда надо. Каждый вечер мыла полы, пылесосила ковры, собирала шерсть с дивана влажной перчаткой, терла до блеска даже плинтуса. Шарик сидел в прихожей тихо, почти не выходил, словно чувствовал, что здесь ему не рады.
Но маме было мало. Она находила шерстинки на подлокотнике кресла, на пледе, на своей одежде.
– Опять! – ворчала она. – Все в шерсти, дышать нечем.
Я молчала, брала тряпку, шла протирать заново. Что еще можно было сделать? Пылесосить круглосуточно? Побрить собаку налысо?
Однажды Шарик вышел из прихожей и лег у моих ног на кухне, пока я резала овощи для супа. Мама увидела и стукнула костылем по полу.
–Убери его! Немедленно! Собака на кухне! Ты вообще думаешь?!
Шарик вжался в пол, уши прижал, хвост под живот. Я отвела его в прихожую, погладила по голове. Он смотрел на меня снизу вверх, не мигал, и я подумала: ничего, потерпим, скоро гипс снимут.
На прогулке в тот вечер я видела, как мальчик лет пяти тянулся к кошке у подъезда, а бабушка дернула его за рукав:
– Не трогай, грязная!
Мальчик убрал руку, кошка осталась сидеть одна на холодном крыльце. Я посмотрела, отвернулась, пошла дальше. Шарик трусил рядом, то и дело тыкался носом мне в ладонь.
Вечером я объяснила маме спокойно, как говорю детям в саду, когда объясняю правила: Шарик будет спать в моей комнате, я буду убирать еще тщательнее, но в мою комнату с претензиями не входить.
Мама поджала губы и кивнула. Это было почти победой.
Ночью она постучала костылем в стену:
– Он скулит! Я не могу спать!
Шарик не скулил, он лежал возле моей кровати и тихо спал. Но спорить с мамой через стену я не стала.
***
Через несколько дней зашла Стелла, мамина соседка с верхнего этажа. Ладная, спортивная, с густой косой через плечо, хотя ей было под шестьдесят.
Она пришла с пакетом яблок и застала картину: Шарик лежал в прихожей на своей лежанке, мама сидела в кресле с задранной ногой, а я мыла полы на коленях.
– Ну что, Римма, как нога? – Стелла села на табуретку и по-хозяйски оглядела квартиру.
Мама начала жаловаться, но не на ногу. На собаку. На то, что квартира «провоняла псиной», что шерсть везде, что дочь привезла «блохастого» вместо того, чтобы нормально помогать.
Стелла кивала, сочувственно причмокивала, поглядывала на Шарика с выражением «ну и зачем ты здесь».
– Нормальные дочери, – назидательно проговорила Стелла, повернувшись ко мне, – мать не бросают из-за пса. Ну послушай, Полина, ну что это такое? Мать с переломом, а ты с собакой нянчишься.
Я стояла с тряпкой в руке, в старых джинсах, с отросшими корнями в волосах, и чувствовала, как от шеи к щекам поднимается жар. Мне хотелось швырнуть тряпку и выйти, но я заставила себя ответить ровно, как на родительском собрании, когда чья-то бабушка начинает учить жить:
– Стелла, вы не знаете всей ситуации. Я приехала помогать маме. Привезла пса, потому что бросить его одного не могла. Мама согласилась.
Стелла замолчала, потом пробормотала «ну, вам виднее» и ушла. На площадке она задержалась, я слышала, как она шаркает подошвами, будто не может решить, спускаться или подниматься.
Мама дождалась, пока закроется дверь, и молвила негромко, глядя в телевизор:
– Я согласилась, потому что выбора не было. Но в моем доме пес жить не будет. Ты или его денешь куда-нибудь, или я его выставлю.
Выставит. Конечно, выставит. Мама всегда делала то, что обещала, в этом ей нельзя было отказать. Я промолчала, потом посмотрела на Шарика. Он лежал на полу у кровати, положив морду на лапы.
Я ласково положила руку ему на бок и почувствовала, как под ладонью часто бьется маленькое собачье сердце.
***
Я вернулась из садика раньше обычного, отпустили, потому что половина группы заболела. Мама смотрела телевизор, Шарик лежал в прихожей. Я села рядом с ним, стала гладить, и пальцы наткнулись на припухлость. На голове, чуть выше уха.
Шарик дернулся, заскулил тихо, отвел морду. Я раздвинула шерсть, кожа была горячая, под ней вздулось.
Я повезла его в ветеринарку. Врач осмотрел, потрогал, покачал головой:
– Локальный отек, характерный для прямого удара. Собака обо что-то ударилась. Или ее ударили.
– Вот и все, – подумала я. – Вот и граница, за которую нельзя заходить.
Дома я первым делом посмотрела на мамин костыль. Он стоял у кресла, как и всегда. Я наклонилась и увидела на черной резиновой накладке внизу шерстинки, мелкие, короткие. Шарика.
Они прилипли к резине и держались крепко.
– Мам, – начала я, – откуда у Шарика шишка на голове?
Она пожала плечами:
– Понятия не имею. Может, сам где стукнулся. Носится тут по квартире.
Шарик не носился по квартире. Шарик последние дни вообще боялся выйти из прихожей. Я подняла костыль и показала маме резиновую накладку.
– А это что?
Мама глянула и отвернулась.
– Шерсть, мам. Его шерсть. На твоем костыле.
– Да мало ли как она сюда попала. Он тут везде лазает.
Я поставила костыль на место. В этот момент зашла Стелла, услышала, видимо, голоса через стену. Она любила приходить на шум, это было ее призвание. Прислонилась к косяку, оглядывая нас обеих.
Я вытащила из шкафа свой чемодан. Достала пакет, стала складывать вещи. Мама смотрела с кресла, и лицо у нее дрогнуло, она поняла, что я не шучу.
– Ты что делаешь?
– Уезжаю.
– Из-за собаки? Из-за какого-то пса ты бросаешь мать?
Я застегнула молнию на чемодане и присела перед ней. Говорила тихо, короткими фразами, как говорю, когда в группе кто-то обидел кого-то и нужно объяснить, почему так нельзя:
– Ты ударила того, кто не может дать сдачи.
– Да не трогала я твоего пса!
– Шерсть на костыле, мам. И шишка на голове. Ветеринар диагностировал ушиб от удара.
Мама замолчала. Лицо стало неподвижным, только подбородок задрожал, только не от раскаяния, а от злости. Стелла охнула у двери:
– Полина, ну ты что? Мать же! Ну подумаешь, пес...
Я повернулась к ней. Вспомнила ее фразу – «нормальные дочери мать не бросают» – и выдала:
– Нормальные люди животных не бьют, Стелла.
Стелла потихоньку попятилась к двери. Мама отвернулась к окну.
Я надела на Шарика ошейник, пристегнула поводок, взяла чемодан, свой пылесос, я привезла его из дома, чтобы убирать за псом. На пороге остановилась.
– Я найду тебе помощницу, – проговорила я напоследок. – Женщину, которая будет приходить готовить и убирать. Оплачу сама. Но жить рядом с человеком, который бьет тех, кто не может ответить, я не буду. Даже если этот человек моя мать.
Мама промолчала.
***
Я нашла ей Веру Павловну, пенсионерку из соседнего дома, которая за небольшие деньги приходила через день, варила суп, мыла полы и ходила в аптеку. Ощутимый кусок зарплаты это съедало, но я справлялась.
Маме я звонила раз в неделю. Разговоры были короткие, сухие:
– Как нога?
– Нормально.
– Вера Павловна приходит?
– Приходит.
К весне гипс маме сняли, и она начала ходить сама.
Стелла, как я потом узнала, перестала заходить к маме. То ли стало неловко после той сцены, то ли устала слушать, как она жалуется на то, что дочь ее бросила ради собаки.
Шарик выздоровел. Шишка прошла. Он снова спал у моих ног, снова тыкался носом в ладонь на прогулке. Только когда я разговаривала с мамой по телефону и ее было слышно в трубке, он тихо вставал, опускал хвост и уходил в другую комнату.
Мама считает, что я выбрала собаку. Я считаю, что никого не выбирала, а просто поступила по совести и защитила того, за кого однажды осознанно взяла ответственность.
Мы обе уверены, что правы. И ни одна из нас не готова позвонить первой.
Или мне следовало уступить? Временно отдать Шарика в какой-нибудь собачий отель, например, и побыть еще немного «нормальной дочерью»?