Глава 1
Запах корицы и страха
Аэропорт Внуково. Раиса Михайловна стояла в очереди на регистрацию, сжимая в руке паспорт с загнутым уголком, и считала про себя. Не деньги. Дни. До первого сентября оставалось двадцать три дня, а у Кирюши не было ни портфеля, ни формы, ни учебников.
Очередь двигалась медленно. Впереди стояли такие же, как она: женщины с огромными клетчатыми сумками, с лицами, на которых усталость давно перестала быть временным состоянием и превратилась в черту характера. Одна из них, полная блондинка в спортивном костюме, обернулась и подмигнула:
– Первый раз?
Раиса кивнула.
– Видно. Ты за сумку держишься, будто там бриллианты. Расслабься, подруга. Бриллианты будут на обратном пути.
И засмеялась. Громко, открыто, так что на неё оглянулись двое мужчин в кожаных куртках. Раиса попыталась улыбнуться, но губы не послушались.
***
Ещё полгода назад жизнь выглядела иначе. Не богато. Но понятно.
Раиса работала контролёром ОТК на приборостроительном заводе «Луч» в Серпухове. Завод стоял на берегу Нары, длинный, кирпичный, с выцветшей надписью «Слава труду!» на фасаде. Двадцать лет она ходила через проходную, показывая пропуск вахтёру Степанычу, который всегда говорил одно и то же: «Проходи, Раиса, красавица наша». И она проходила. Проверяла платы, ставила штампы, пила чай с девчонками в обед. Зарплату задерживали, бывало, на два месяца, на три. Но платили. Худо-бедно.
А потом «Луч» погас.
В марте 95-го на проходной повесили объявление: «В связи с прекращением финансирования и отсутствием заказов завод приостанавливает деятельность на неопределённый срок». Степаныч, когда она подошла, не сказал «красавица». Он сидел на стуле, смотрел в пол и молчал. На столе перед ним лежал тот же пропуск, только теперь бесполезный, как трамвайный билет в деревне.
Раиса вышла за ворота, постояла минуту, глядя на серое небо, и пошла домой. Надо было забрать Настю из садика.
Арифметика выживания
Мужа у Раисы не было уже четыре года. Виктор ушёл в девяносто первом, когда Кирюше исполнился год. Не к другой женщине. Просто ушёл. Сказал: «Я так больше не могу», забрал спортивную сумку с вещами и сел на электричку до Москвы. Алименты присылал первые полгода, потом перестал. Где он сейчас, Раиса не знала. И, честно говоря, не хотела знать.
Мать, Зоя Павловна, жила в соседнем подъезде. Ей было шестьдесят два, пенсия приходила с перебоями, колени болели так, что по лестнице она поднималась, держась за перила обеими руками. Но детей забирала каждый день, кормила тем, что было: картошка, капуста, иногда макароны с маслом.
Раиса села вечером за кухонный стол, положила перед собой тетрадный лист, огрызок карандаша и посчитала.
Квартплата. Садик. Электричество. Хлеб, молоко, крупа. Кирюше ботинки, старые жмут. Насте зимняя куртка, прошлогодняя мала. Лекарства маме.
Итого выходило столько, что Раиса долго смотрела на цифру, потом перевернула лист и написала на чистой стороне: «Что делать?»
Подчеркнула два раза.
Людка с третьего этажа
Спасение пришло в лице Людмилы Кравцовой, соседки с третьего этажа. Людка была женщиной шумной, крупной, с короткой стрижкой и золотыми серьгами-кольцами. До завода она работала продавцом в универмаге, а когда универмаг закрылся, не стала ждать и думать, а начала ездить.
– Рая, ты чего сидишь? Поехали со мной в Стамбул.
Она сказала это буднично, как будто предлагала сходить на рынок за морковкой. Стояла в дверях, жевала жвачку, пахла духами «Клима» и чужой, незнакомой жизнью.
– Куда?
– В Турцию, Рая. В Турцию. Там кожа, шмотки, дублёнки. Берёшь оптом, везёшь сюда, продаёшь на рынке. Разница, двести, триста процентов. Я уже четыре раза моталась.
Раиса стояла в дверном проёме, прижимая к себе Настю, которая вцепилась в её ногу. Стамбул. Слово звучало как название другой планеты.
– У меня денег нет, Люд.
– Займёшь. У Серёги Михеева, он под процент даёт. Нормальный процент, не бандитский.
– А дети?
– Мать посидит. Четыре дня, Рая. Четыре дня, и ты привезёшь столько, что на три месяца хватит.
Настя подняла голову и посмотрела на маму снизу вверх. Ей было четыре. Глаза серые, в отца. И в этих глазах не было ни страха, ни понимания. Просто мама стоит в двери, и мама пахнет тёплым, домашним. А тётя Люда пахнет чужим.
Раиса погладила дочку по голове и сказала:
– Дай мне день подумать.
Но думать было нечего. Она знала это уже тогда, когда закрывала за Людкой дверь.
Первый рейс
Деньги Раиса заняла у Серёги Михеева. Тысячу двести долларов. По тем временам сумма неподъёмная. Михеев, коренастый мужик с золотой печаткой и хитрыми глазами, пересчитал купюры дважды, записал в блокнот и сказал:
– Три месяца, Раиса. Через три месяца отдаёшь с процентом. Не отдашь, поговорим иначе.
Он не угрожал. Просто констатировал. Раиса взяла деньги, спрятала в бюстгальтер и вышла из его квартиры, пахнущей табаком и жареной картошкой.
Перед отъездом зашла к маме. Зоя Павловна сидела на кухне, чистила картошку. Нож в её руках двигался медленно, кожура падала длинной спиралью в газету.
– Мам, я уезжаю на четыре дня.
– Куда?
Раиса помолчала.
– В Турцию. За товаром.
Нож остановился. Зоя Павловна подняла голову. В её взгляде не было удивления. Была горечь, старая, привычная, как боль в коленях.
– Докатились, значит.
– Мам, ну не начинай.
– Я не начинаю. Я заканчиваю. Мы всю жизнь работали, строили, детей растили. А теперь дочь моя поедет в Турцию торговать. Батюшки мои.
Она отвернулась к окну. За окном мальчишки гоняли мяч во дворе. Раиса подошла, обняла мать сзади, ткнулась носом в её плечо, в знакомый запах хозяйственного мыла и лукового супа.
– Я вернусь, мам.
– Знаю, что вернёшься. Куда ты денешься.
Кирюша, пятилетний, серьёзный, в очках, которые ему были чуть великоваты, подошёл и протянул Раисе пластмассового солдатика.
– Мам, возьми. Он тебя будет охранять.
Раиса взяла солдатика. Сунула в карман куртки. И этот солдатик потом летал с ней двадцать семь раз.
Стамбул
Стамбул оглушил.
После серпуховской тишины, после серых панелек и пустых заводских корпусов, этот город обрушился на неё, как волна. Шум, крики, гудки, запах жареной рыбы и специй, яркие вывески на непонятном языке. Людка шла впереди, уверенно лавируя между машинами, и Раиса бежала за ней, как цыплёнок за курицей, боясь отстать.
– Не тормози, Рая! Тут зевнёшь, без кошелька останешься!
Отель был крохотный, на узкой улице рядом с рынком. Номер на двоих: две кровати, тумбочка, запах сырости и табака. В окно было видно минарет мечети и бельевые верёвки с чужим бельём.
Раиса села на кровать. Пружины скрипнули.
– Люд, а если не купят? Если я привезу, а не купят?
– Купят. Люди хотят красиво одеваться, Рая. Даже когда жрать нечего, хотят. Особенно тогда.
Людка открыла чемодан, достала список, написанный от руки на тетрадном листе.
– Значит, так. Завтра встаём в пять. Идём на Лалели. Берём кожаные куртки, десять штук. Дублёнки, пять. Джинсы, двадцать пар. Ремни, тридцать. Платки шёлковые, сколько влезет. Торгуемся до посинения. Не стесняйся, они это любят.
Раиса слушала и записывала. Руки подрагивали. Не от холода.
Рынок Лалели
Лалели был похож на муравейник, который кто-то пнул ногой.
Тысячи людей, тысячи голосов, тысячи рук, протягивающих товар. Турецкие торговцы кричали по-русски: «Дэвушка! Хорошо! Дёшево!» Они выучили эти три слова лучше любого учебника, потому что каждое слово приносило деньги.
Раиса шла за Людкой, стиснув в кулаке пачку долларов. Пот тёк по спине, хотя утро было прохладным. Вокруг толпились такие же женщины: из Москвы, из Ростова, из Новосибирска, из Минска. Разные лица, одинаковые глаза. В этих глазах была одна и та же история: завод закрылся, муж пьёт или ушёл, дети растут, кормить надо.
Первый магазин. Людка сразу начала трогать куртки, выворачивать швы, проверять подкладку.
– Смотри, Рая. Вот это, видишь, строчка ровная, кожа мягкая, подкладка не синтетика. Это можно брать. А вот эту видишь? Строчка кривая, кожа дубовая, через месяц потрескается. Это нельзя.
Торговец, усатый мужчина с добрыми глазами и хитрой улыбкой, подошёл.
– Людмила! Дорогая! Давно не видел!
– Мехмет, не подлизывайся. Почём куртки?
– Для тебя, Людмила, специальная цена.
– Мехмет, я твою специальную цену знаю. Давай нормальную.
Они торговались двадцать минут. Раиса стояла рядом и наблюдала. Это было похоже на танец: шаг вперёд, шаг назад, улыбка, нахмуренные брови, театральный уход, крик вдогонку, возвращение, рукопожатие. Людка снизила цену на тридцать процентов. Мехмет вздыхал, прижимал руку к сердцу и говорил, что его дети будут голодать, но в глазах его плясали искорки.
– Учись, Рая, – сказала Людка, когда они вышли с первой партией. – В этом деле главное не деньги. Главное нервы.
Далее глава 2: