Письмо как обыкновенное волшебство
«Обеденные стихи» (1950-60-х годов) были серией стихотворений, написанных Фрэнком О’Харой в его обеденные перерывы, пока он работал в Музее современного искусства, курируя выставки. Отчётливый непритязательный современный стиль О’Хары проложил новую поэтическую почву в резком контрасте с более консервативной академической поэзией 1960-х годов. Дуайт Гарнер, давний книжный критик «Нью-Йорк таймс», назвал её «маленьким чёрным платьем американской поэтической книги, пропитанным коктейлями, сигаретами, театральными билетами и грампластинками».
Лучший способ описать эти стихи — это сжатие обыкновенного волшебства, которое можно найти в обычных людях. О’Хара ходил по улицам Нью-Йорка и запечатлевал лица и выражения рабочего класса: табачника в театре Зигфелда, секретарш, сплетничающих в газетных киосках. Угасающие края здания Сиграм в сумерках, танцовщицы в трико и балетных туфлях и хрустящее пиво в гастрономе, и тёмные струйки сигаретного дыма. Чтение стихов вызывает приятные воспоминания о том, как я садился на Мегабас за 10 долларов в 6 утра на автовокзале Филадельфии, дрожа от холода. Всё ещё есть мало мест красивее, чем Нью-Йорк в апреле на исходе весны.
О’Хара не единственный художник или писатель, которым я восхищаюсь, у кого была постоянная работа и плодотворная творческая жизнь.
Томас Стернз Элиот преуспевал на своей работе с 9 до 5 в банке Ллойдс в Лондоне в качестве клерка по обработке транзакций, работая над своим главным поэтическим произведением «Бесплодная земля». Герман Мелвилл осматривал корабельные грузы и длинные баржи, прибывающие в гавань Манхэттена. Антон Чехов называл «медицину своей законной женой», а литературу — «своей любовницей». Американская художница-абстракционистка Агнес Мартин имела длинный список случайных заработков, включая «работу на ферме, доение» и «в подземном гараже» и «посудомойкой, три раза».
Люди делают искусство везде, — написала знаменитый фотограф Салли Манн в своей недавней книге мемуаров «Художественная работа».
Они делали его (искусство) в пещерах и на бортах вагонов метро, и согнувшись над тюремными койками. Они делают его, когда они истощены, обескуражены. Они делают его из моментов, собранных воедино.
Несмотря на все отвлечения и отчаяние, искусство создаётся, потому что оно «должно быть. Это вы должны его создать».
Салли Манн
Спасение кроется в экстремальных и обречённых обязательствах
Когда я начал писать на Сабстэк, моя работа на полную ставку была чрезвычайно требовательной. Я часто работал по 70-80 часов в неделю, в основном из-за интенсивных командировок. Я писал в промежутках в самолёте до Атланты, по дороге в Логан, штат Юта, с его заснеженными красными горами, на Золотой миле в Чикаго, вылетая и прилетая в Хитроу в Лондоне.
Перелёты и гостиничные бары были моими любимыми вакуумами. Оба этих пространства сопровождала глубокая, великолепная пустота. В самолёте — жужжание фильтрованного воздуха и приглушённый свет. В баре я садился в угловую кабинку, заказывал бургер или салат с горячей картошкой фри на гарнир. Я садился, открывал ноутбук и писал.
С тех пор я написал более сотни работ. Всё ещё работая полный рабочий день. Я пишу ранним утром, вечерами и в выходные.
Перефразируя Джоан Дидион, спасение кроется в экстремальных и обречённых обязательствах. Я всегда глубоко сопереживал её романтической этике. Некоторое время писательство было своего рода затяжным ужасом. Морской болезнью, которая не проходила, даже когда я достигал суши. И сильная тоска, смешанная с тошнотой, потому что я хотел большего. Или желал от себя большего, чем мои способности. Вставьте сюда разрыв вкуса Айры Гласса и тому подобное. Существует неизбежный компромисс между качеством мастерства и временем, потраченным на его оттачивание.
Утешительно осознавать, что некоторые из моих любимых авторов и писателей не вписываются в аккуратную максиму «писатель на полную ставку», или журналист, или эссеист. Вместо этого, что их всех объединяло, так это приверженность письму как функции открытия. В частности, передаче того, каково было жить там и тогда, в определённом месте и в определённый момент времени.
Ваша практика письма «сосуществует с тем, как вы входите в мир»
Что значит быть писателем, когда это не ваша основная профессиональная идентичность?
Мне очень понравилось эссе Майкла Нильсена «Развитие творческой идентичности», где он убедительно исследует, что «писатель» вовсе не обязательно должен быть основной идентичностью, а может быть медиумом, который лежит в основе и поддерживает многие другие.
Прослеживая работы разных писателей, он исследует, как разные писатели расширяют осмысление мира и дают нам «мощный новый контекст для мышления», но для разных целей. Иногда письмо является медиумом мысли и коммуникации на службе у фундаментального открытия или линии вопрошания. В других случаях, как в художественной литературе или сторителлинге, смысл письма — создать целый мифический мир и дать нам опыт бытия.
Нильсен противопоставляет «Происхождение видов» Чарльза Дарвина — широкое и головокружительное путешествие по детальным наблюдениям из сети натуралистов Дарвина, лучше всего сформулированное как аргумент в пользу эволюции путём естественного отбора — работе Стюарта Бранда «Как учатся здания», в которой использовались фоторепортажи, полевая отчётность, архитектурная критика, тревел-журналистика для исследования того, как здания меняются со временем, и для прихода к точке зрения, отличной от точки зрения традиционного сообщества архитекторов.
Несмотря на то, что оба «пишут, чтобы открыть», — отмечает Нильсен, — они делают это по-разному.
Дарвин решил написать «Происхождение» только после того, как уже понял принцип эволюции путём естественного отбора… Дарвин оттачивает и развивает идею, в которую он уже верит; попутно он открывает множество удивительных следствий и применений.
Напротив, Бранд, похоже, начал с вопроса и обнаружил основные очертания своего ответа в процессе письма. Бранд — моряк, отправляющийся в плавание, полный решимости рассказать основные моменты истории, независимо от того, что случится.
Итак: у вас есть невероятная свобода решать, какой тип письма лучше всего служит вам. Вы можете подходить к нему с позиции любительского восторга и любопытства или с позиции эксперта и аргументации. Не существует жёстких и быстрых правил!
Когда вы освобождаетесь от того, что Нильсен называет «тиранией “писательства как основной идентичности”», вы можете свободно выбирать для себя, каким видом письма вы хотите заниматься на службе вашим другим, множественным идентичностям: будь то учёный, исследователь, инвестор, дизайнер, основатель.
Как ни парадоксально, но неписательские виды деятельности, проистекающие из этих идентичностей, на самом деле могут быть чрезвычайно продуктивным исходным материалом и для самого письма.
Какие виды деятельности породят те типы понимания, которые вы ищете? Как вы можете углублять эти виды деятельности по мере того, как вы пишете, создавая цикл, в котором ваша практика письма сосуществует с тем, как вы входите в мир, чтобы генерировать всё более глубокое понимание?
В конце работы он приходит к выводам, которые дались ему с трудом:
Я не писатель. Я исследователь и учёный, который пишет.
Конец фантазии
Практика письма вырастает из вашей уникальной линзы и опыта взаимодействия с миром. Важно отметить, что я не назвал заголовок этого эссе «быть творчески продуктивным, работая на полную ставку», потому что продуктивность предполагает средство для достижения цели — больше о количестве слов и меньше о намеренном выборе определённой расстановки слов, которая может уникальным образом донести крупицу истины и красоты до сердца и ума читателя.
Если мы будем рассматривать наши работы и часы, которые мы проводим большую часть нашей жизни в бодрствовании, как полное отвлечение от богатой интеллектуальной или творческой жизни, заниматься творческой работой никогда не будет казаться полноценным или осмысленным.
Если сформулировать иначе, наша работа на полную ставку может расширить нашу творческую работу за пределы её самой и создать прекрасное слияние приобретённой мудрости из разных дисциплин, к которой только вы можете получить доступ и которую только вы можете предпринять. Это не значит, что это легко или что это не связано с компромиссами — особенно временными и эмоциональными инвестициями.
Мне нравится работа, которую я делаю с молодыми технологическими компаниями на ранних стадиях, потому что она вся о рассказе амбициозных историй о технологиях. Неудача, реконструкция и то место, где фантазия сталкивается с реальностью (рынками), одновременно создавая романтическую надежду на будущее. Я часто использую метафоры, связанные с программным обеспечением, которые почерпнул на встречах по продукту и инженерии. Медсестра или врач, который подрабатывает писателем-романистом, например, может понять, что глубокое понимание человеческого опыта, увиденное в палате — линза в жизнь и смертность — может быть вложено в персонажей. Весь этот, казалось бы, разрозненный опыт на самом деле составляет уникальную рамку и словарь, которые позволяют вам создавать ту творческую работу, которую вы предназначены создать.
Забавная подборка писательских практик и ещё несколько практических советов по культивированию ощущения простора.
Исак Динесен: «Я пишу немного каждый день, без надежды и без отчаяния».
Курт Воннегут
Я просыпаюсь в 5:30, работаю до 8:00, завтракаю дома, работаю до 10:00, иду на несколько кварталов в город, делаю дела, иду в близлежащий муниципальный бассейн, где я полностью в своём распоряжении, и плаваю полчаса, возвращаюсь домой в 11:45, читаю почту, обедаю в полдень. Во второй половине дня я занимаюсь школьной работой, либо преподаю, либо готовлюсь.
Когда я возвращаюсь из школы около 5:30, я притупляю свой звенящий интеллект несколькими порциями виски с водой (5 долларов за бутылку в государственном винном магазине — единственном винном магазине в городе. Зато баров здесь полно), готовлю ужин, читаю и слушаю джаз (по радио здесь много хорошей музыки), засыпаю в десять. Я всё время делаю отжимания и качаю пресс и чувствую, что становлюсь поджарым и жилистым, но, возможно, и нет.
Генри Миллер
УТРОМ:
Если вялый, печатаю заметки и распределяю, как стимул.
Если в хорошей форме, пишу.
ДНЁМ:
Работа над текущим разделом, строго следуя плану раздела. Никаких вторжений, никаких отвлечений. Писать, чтобы закончить один раздел за раз, раз и навсегда.
ВЕЧЕРОМ:
Встречаюсь с друзьями. Читаю в кафе.
Исследую незнакомые районы — пешком, если мокро, на велосипеде, если сухо.
Пишу, если в настроении, но только по второстепенной программе.
Рисую, если пусто или устал.
Делаю заметки. Составляю диаграммы, планы. Вношу исправления в рукопись.
Примечание: Выделять достаточно времени в светлое время суток для периодического посещения музеев, или рисования набросков, или велосипедных прогулок. Делать наброски в кафе, поездах и на улицах. Не смотреть кино! Библиотека для справок раз в неделю.
Харуки Мураками
Когда я в режиме написания романа, я встаю в 4:00 утра и работаю пять-шесть часов. Во второй половине дня я бегаю 10 километров или плаваю 1500 метров (или делаю и то, и другое), затем немного читаю и слушаю музыку. Я ложусь спать в 9:00 вечера. Я соблюдаю этот распорядок каждый день без изменений. Само повторение становится важным; это форма гипнотизации. Я гипнотизирую себя, чтобы достичь более глубокого состояния ума.
Это перевод статьи Nix. Оригинальное название: "sustaining creative aliveness while working a full time job".