У Ларисы Альбертовны вместо сердца — швейцарские часы. Говорила она редко, но так, что спорить не хотелось. Двадцать лет я только и слышала: «Куда ты без Иллариона? Пропадешь. Ты же как трава тепличная, завянешь без полива».
Бывший муж слушал это со снисходительной ухмылкой.
Ну еще бы: ведущий инженер в проектном бюро, брюки со стрелками, интеллигент. А я — редактор в захудалом ведомственном журнале. Корректура, запятые, копеечная зарплата. В семье меня держали за бесплатное приложение.
Когда Илларион собрал чемодан и ушел к молодой девице из своего же отдела, земля под ногами не разверзлась.
Лариса Альбертовна приехала забирать его барахло и оставшиеся книги. Стояла в прихожей, кривила накрашенные губы.
— Ну что, Радка, допрыгалась? Без Иллариона ты ноль. Пропадешь ведь, по миру пойдешь. Ты же даже за квартиру заплатить сама не сумеешь, вечно в квитанциях путаешься.
Я не стала реветь. Смысла не было. Просто вымыла полы во всей квартире, выкинула старые мужнины тапочки в мусоропровод и села пить чай. Злость взяла такая, что зубы заскрипели.
Через пару месяцев наш журнал благополучно прикрыли. Терять стало нечего. Моя знакомая Алевтина, баба хваткая и шустрая, как раз открывала контору по рекламе и текстам.
— Хватит киснуть, Радка, — отрезала она, грохнув кружкой по столу. — Мне нужен нормальный редактор, который умеет пахать. Денег сначала будет мало, зато потом развернемся.
Я пошла к ней. И завертелось. Ноутбук на коленях до трех часов ночи, бесконечные звонки от капризных заказчиков, ругань из-за бюджетов. Оказалось, я отлично умею считать и ставить людей на место. Без вечных придирок свекрови и подначек мужа дело пошло.
Через полгода я уже прилично зарабатывала. Сменила гардероб, сделала нормальный ремонт на кухне и выкинула к черту старый советский гарнитур, который когда-то выбирала Лариса Альбертовна.
Прошел год после развода. Обычный серый вечер, я сидела на кухне с ноутбуком, правила макет. Вдруг — звонок в дверь.
***
На пороге стоял Илларион. Пальто мятое, под глазами мешки, кепку в руках тискает. Куда только делся прежний лоск.
— Привет, Рада. Пустишь?
Я отошла, давая дорогу. Он прошел на кухню, огляделся. По глазам видела — оценивает новую мебель, плиту, холодильник. Жаба его явно подкусывала.
— Справно живешь, — буркнул бывший. — Короче, я по делу. Беда у нас, Рада. Матери срочно нужна операция, очень дорогая. Плюс потом реабилитация в санатории. Меня из бюро поперли, с начальством сцепился. Новая баба из-за этого со мной рассталась, я еще и в долгах остался. Дай денег в долг, а? Очень большая сумма нужна. Ради матери, ты же ее столько лет знаешь.
Внутри все закипело. Двадцать лет меня мешали с грязью, а теперь он приперся просить миллионы для бабы, которая мне нищету пророчила. Хотелось просто выставить его за дверь.
И тут в замке заскрипел ключ. Дверь открылась, и на кухню вошла сама Лариса Альбертовна.
На ней была старая куртка, лицо бледное, но на умирающую она похожа не была. И сумка дорожная в руке — здоровенная, тяжелая.
Илларион аж присел, спиной к окну прижался.
— Мама?.. Ты что тут делаешь? Ты же в больнице должна быть!
— В какой больнице, врун? — Лариса Альбертовна с размаху бросила сумку на пол и села на стул. Руки у нее ходили ходуном. — В той, под которую ты у Радки бабки клянчишь?
Она повернулась ко мне. Глаза дикие, красные.
— Прости меня, Рада. Я приехала тебя предупредить. Этот мерзавец проиграл на ставках все, что можно. Квартиру мою заложил, бандюки уже к подъезду приходят. Теперь по знакомым врет, что я при смерти, деньги собирает, чтобы шкуру свою спасти. Все у меня забрал, до копейки. Я же его, нехристя, всю жизнь облизывала, а он меня на улицу выкинул.
Меня будто холодной водой окатило. Посмотрела на бывшего — а он стоит, глазами хлопает, сказать ничего не может. Трус обыкновенный. А свекровь сидит, плачет навзрыд, обычная несчастная старуха.
Илларион дернулся к ней, что-то забормотал, но я встала на дороге.
— Пошел вон отсюда, — сказала я тихо, но так, что он сразу заткнулся. — Хватай свои манатки и чтоб духу твоего здесь не было. Сейчас полицию вызову.
Он зыркнул на меня, схватил кепку и выскочил из квартиры, только дверью хлопнул. По коридору потянуло его дешевым одеколоном.
На кухне Лариса Альбертовна закрыла лицо руками и завыла. Беззвучно так, плечи ходуном ходят. Я молча налила ей горячего чаю, пододвинула поближе сахарницу.
— Лариса Альбертовна, кончайте реветь, — сказала я, убирая ее сумку с дороги. — Поживете пока у меня, в бывшей комнате Иллариона. Места полно. Квартиру вашу мы с Алевтиной отсудим, у нее юристы зубастые. Прорвемся.
Старуха подняла на меня глаза, шмыгнула носом и молча вцепилась в мою руку.
Илларион в итоге остался ни с чем, погряз в судах и долгах, потерял московскую прописку и уехал куда-то под Тверь работать на пилораме. Лариса Альбертовна живет со мной, свою отвоеванную квартиру она переписала на меня. Наше агентство с Алевтиной расширяется, денег хватает. Живем со старухой спокойно, без криков и взаимных попреков, и я впервые за долгие годы чувствую себя нормальным человеком.