Тяжелая мокрая простыня в очередной раз выскользнула из ослабевших пальцев и с глухим шлепком упала на дно эмалированного таза. Валя тяжело оперлась обеими руками о край чугунной ванны. От усталости невыносимо ломило поясницу, а пальцы, разъеденные жестким семидесятидвухпроцентным хозяйственным мылом, саднили от любого прикосновения.
И снова нужно было стирать. Да, мама болела тяжело и страшно, и стирать эти бесконечные простыни и пеленки Вале приходилось каждый вечер, возвращаясь после долгой смены на заводе. В их тесной ванной серой провинциальной хрущевки круглыми сутками стоял густой, тяжелый запах щелочи, камфоры и застарелой болезни.
Валя откинула со лба прилипшую прядь волос и посмотрела на свои руки. В двадцать восемь лет она выглядела гораздо старше. Бледное, осунувшееся лицо, синяки под глазами от вечного недосыпа, и этот бесформенный, застиранный байковый халат, который она носила не снимая уже который месяц. Но делать было нечего. Кроме нее за Ниной Петровной ухаживать было некому.
Из комнаты донесся тихий, надрывный кашель. Валя быстро сполоснула руки под ледяной струей воды — горячую опять отключили — и вытерла их о подол халата.
И тут в коридоре резко и требовательно задребезжал дверной звонок.
Валя вздрогнула. Соседи обычно стучали, почтальон приходил утром. Она торопливо вышла в тесную прихожую, щелкнула старым английским замком и потянула обитую дерматином дверь на себя.
На пороге стояла Марина.
Ее родная младшая сестра, которая уехала покорять Москву полтора года назад и с тех пор почти не давала о себе знать. Валя застыла на месте, не в силах вымолвить ни слова. Контраст между ними двумя сейчас был настолько разительным, что казался насмешкой судьбы.
Двадцатиоднолетняя Марина выглядела как сошедшая с обложки заграничного журнала картинка. На ней было роскошное импортное пальто цвета печеного яблока, на шее небрежно повязан шелковый платок. Идеальная укладка волосок к волоску, яркая импортная помада на губах. А в тесную, пропахшую лекарствами прихожую вместе с ней ворвался густой, дурманящий шлейф настоящих французских духов «Climat». Этот запах был настолько чужеродным в их нищей реальности, что у Вали даже закружилась голова.
— Ну, здравствуй, сестра, — произнесла Марина, снимая кожаные перчатки. Голос ее звучал снисходительно и чуть растянуто, совсем не так, как раньше.
— Маринка... — выдохнула Валя, отступая на шаг. — Ты как здесь?
— Проездом. Дела в области появились, вот, решила заглянуть, проведать вас.
Младшая сестра шагнула в квартиру, и Валя заметила, как она брезгливо сморщила свой идеальный носик. Запах болезни и дешевого мыла ударил москвичке в лицо. Марина аккуратно, стараясь не прислоняться к выцветшим обоям, прошла на кухню. Она даже не сняла свое дорогое пальто, лишь расстегнула пуговицы.
— Чаю нальешь? — спросила она, оглядывая старую кухонную клеенку с таким видом, будто видела ее впервые.
Валя молча зажгла конфорку под закопченным чайником. Внутри у нее все сжалось. Она так ждала помощи, так надеялась, что сестра приедет и хоть немного разделит с ней эту неподъемную ношу.
Марина поставила на стол шуршащий пакет. Достала оттуда нарядную прямоугольную коробку — дефицитные конфеты «Птичье молоко». Подвинула по клеенке в сторону Вали.
— Это вам с мамой. В Москве в Елисеевском достала. Как она, кстати?
— Плохо, Марина, — тихо, но твердо ответила Валя, садясь напротив и пряча свои красные, растрескавшиеся руки под стол. — Маме совсем плохо. Врач приходил на прошлой неделе. Ей нужны импортные ампулы, специальный курс. Здесь их не достать, да и стоят они безумных денег. Я работаю в две смены, но мне не скопить. Да и сидеть с ней нужно круглые сутки. Я с ног падаю, Марин.
Марина перевела взгляд на свои длинные ногти, покрытые перламутровым лаком. Потерла один палец о другой. В ее красивых глазах не было ни сочувствия, ни страха за мать — лишь холодное раздражение от того, что на нее пытаются повесить чужие проблемы.
— Валь, ты останься хотя бы на неделю, — с отчаянием в голосе попросила старшая сестра. — Пожалуйста. Мне нужно отдохнуть хотя бы пару дней. Мама тебя так ждала. Посиди с ней, а я попробую съездить в областной центр, может, через главврача найду эти ампулы.
И тут Марина усмехнулась. Это была короткая, сухая усмешка.
— На неделю? Валь, ты в своем уме? — она посмотрела на сестру свысока. — У меня вечером поезд обратно. Какие пеленки? Какие лекарства? В Москве меня ждут важные люди, у меня перспективы, связи. Я сейчас на такой уровень выхожу, что мне нельзя исчезать из виду. Не могу я здесь киснуть в этом вашем болоте.
Она достала из сумочки кошелек, щелкнула застежкой и выложила на стол новенькую зеленовато-серую купюру в пятьдесят рублей. Аккуратно разгладила ее пальцем.
— Вот. Это на лекарства. Купишь ей что-нибудь хорошее. А мне пора, такси внизу ждет.
Пятьдесят рублей. Подачка, брошенная с барского плеча. Этих денег не хватило бы даже на одну спасительную ампулу. Валя смотрела на зеленую бумажку, и внутри нее поднималась темная, удушливая волна ярости. Вся та усталость, боль, страх за жизнь матери, бессонные ночи над тазом с грязным бельем — все это вырвалось наружу.
— Забери свои деньги! — голос Вали сорвался на хриплый крик. Она вскочила, опрокинув табуретку. — Забери их, слышишь?! Ты думаешь, откупилась от нас? Мать там лежит, дышать не может, а ты о своих перспективах думаешь!
Марина побледнела, быстро встала и одернула пальто.
— Не истери, Валентина. Я помогаю чем могу. Я не виновата, что вы тут так живете!
Она развернулась и быстро пошла в прихожую. Валя не пошла за ней. Волна возмущения и негодования накрыла ее с головой.
— Ты бессердечная кукла! — крикнула она в спину уходящей сестре. — Пустышка! Тебе плевать на всех, кроме себя!
Дверь хлопнула с такой силой, что с потолка посыпалась белая известка. Валя сползла по стене на пол, уткнулась лицом в колени и глухо, горько разрыдалась. За стеной снова зашлась в кашле мать, но у Вали не было сил даже подняться.
Прошло два долгих, мучительных месяца. Зима вступила в свои права, затянув окна хрущевки толстым слоем морозных узоров. Валя и Нина Петровна выживали с огромным трудом. Денег катастрофически не хватало, состояние матери ухудшалось с каждым днем, и Валя уже начала мысленно готовиться к самому страшному. О Марине они не вспоминали. Словно и не было у них больше младшей дочери и сестры. Ни писем, ни звонков из Москвы не приходило.
Но в конце декабря случилось то, во что Валя не могла поверить.
В их старый, помятый почтовый ящик бросили извещение на посылку. Валя, укутавшись в старую шаль, побежала на почту сквозь метель. Ей выдали небольшую, но плотную картонную коробку. Отправителем значился некий московский «Благотворительный фонд ветеранов труда». Валя никогда о таком не слышала, да и мать была простой рабочей на ткацкой фабрике, никаких особых заслуг не имела.
Дома, сидя на кухне, Валя дрожащими руками разрезала шпагат и открыла коробку.
Под слоем ваты лежали аккуратные картонные упаковки. Это был полный курс тех самых безумно дорогих импортных ампул. Все до единой. Ровно столько, сколько прописал врач.
Валя не могла дышать. Она перебирала стеклянные капсулы, читала латинские буквы на этикетках, и по ее щекам катились горячие слезы. Это было чудо. Настоящее, немыслимое чудо. Кто-то узнал об их беде, кто-то добрый и влиятельный смог достать этот дефицит и прислать им. Валя мысленно благодарила этих неизвестных людей, этих святых работников фонда, которые спасли жизнь ее матери.
И лекарство действительно помогло. К концу января Нина Петровна начала садиться в постели. Появился аппетит, ушел страшный землистый цвет лица. Запах камфоры в квартире начал постепенно выветриваться, а Валя впервые за долгое время смогла спать по ночам, не прислушиваясь в ужасе к каждому вздоху из соседней комнаты. Жизнь, казалось, начала возвращаться в их серый дом.
А потом наступил февраль.
Был поздний, вьюжный вечер. Валя только что закончила мыть посуду на кухне, как в дверь коротко и сухо постучали.
Она открыла. На лестничной клетке, отряхивая снег с валенок, стоял пожилой почтальон в форменной куртке. Его лицо было странно серьезным.
— Валентина Смирнова? — спросил он, не глядя ей в глаза.
— Да, это я.
— Распишитесь. Телеграмма вам. Срочная.
Он протянул ей знакомый желтый бланк. Валя поставила закорючку в его ведомости, закрыла дверь и встала под тусклой лампочкой в прихожей. Внутри внезапно стало пусто и невыносимо холодно. Телеграммы никогда не приносили хороших новостей по вечерам.
Она развернула бумагу. На желтом фоне криво шли наклеенные белые бумажные ленты с синими печатными буквами. Текст был сухим, обрывистым, без знаков препинания.
«МАРИНА СКОРОПОСТИЖНО СКОНЧАЛАСЬ СРОЧНО ПРИЕЗЖАЙТЕ ОПОЗНАНИЕ ВЕЩИ»
Буквы поплыли перед глазами. Ноги Вали внезапно стали ватными, она оперлась спиной о дверь, чтобы не упать. Телеграмма выскользнула из рук и медленно спланировала на старый линолеум.
Этого не могло быть. Просто не могло быть. Как могла умереть двадцатиоднолетняя, пышущая здоровьем, богатая и амбициозная девушка в столице? Что с ней случилось? Авария? Болезнь? Кто-то обидел? В голове Вали билась одна единственная мысль, перекрывая все старые обиды. Это ее младшая сестренка. Та самая высокомерная девочка в пальто цвета печеного яблока. Больше ее нет.
Но делать было нечего. Нужно было ехать.
В состоянии глухого шока, двигаясь на автомате, Валя зашла к соседке, тете Маше, отдала ей ключи и попросила присмотреть за матерью пару дней, сказав лишь, что вызвали по срочной работе. Матери говорить правду было категорически нельзя — ее слабое сердце просто не выдержало бы такого удара.
Она быстро побросала в дешевую дерматиновую сумку смену белья, паспорт, остатки денег. Через час Валя уже стояла на промерзшем, продуваемом всеми ветрами перроне. Подошел ночной поезд. Валя шагнула в душный, пропахший углем вагон, села на свою полку и стала смотреть в черное окно, совершенно не понимая, что за страшная правда ждет ее там, в далекой и чужой Москве.
Конец первой части. Продолжение читайте здесь.