– Она сегодня говорила, – сказала Анастасия.
Варвара Петровна не подняла глаз.
– Кто?
– Мама.
– Больные все говорят.
– Про сапоги. Про глину.
Платок в руках свекрови замер.
На одно мгновение.
Потом она положила его обратно.
– Бред.
– Она смотрела на дверь.
– Бред, говорю. Умирающие чего только не мелют. То глина, то вода, то покойники зовут.
– Но она как будто...
– Настя.
Варвара Петровна впервые за всё утро назвала её мягче. От этого Анастасия напряглась сильнее.
– Не выдумывай. У тебя и так голова слабая. Ещё начнёшь за больной повторять.
Голова слабая.
Анастасия опустила взгляд.
Сказать было нечего. Любое слово стало бы спором. А спор здесь всегда заканчивался одинаково: виновата она.
Варвара Петровна подошла к двери.
– Таз вынеси. Воду вылей. И на кухню. Мужик голодный придёт.
– Андрей ещё не пришёл.
– Придёт. Ты должна быть готова до того, как он попросит.
Она вышла.
Шаги ушли по коридору. Тяжёлые. Ровные. Не спрашивающие разрешения.
Анастасия осталась стоять у кровати.
Татьяна дышала неровно. Коротко. С паузами. Каждая пауза тянулась слишком долго.
Анастасия присела рядом.
– Мам, ты слышишь?
Мать не ответила.
– Кто был в сапогах?
Татьяна чуть шевельнула губами.
Анастасия наклонилась ближе.
– Что?
– Сад, – прошептала Татьяна. – Всё залило.
– Какой сад?
Татьяна снова ушла.
Лицо стало пустым. Рука разжалась. Простыня выскользнула из пальцев.
Анастасия отпрянула.
Сад.
Глина.
Сапоги.
Слова не складывались. Просто лежали рядом, как вещи из разных ящиков.
Она встала и взяла таз. Вода в нём была мутная. На поверхности плавали тонкие серые полосы мыла. Анастасия понесла его в сени, стараясь не расплескать.
В коридоре пахло жареным луком.
Запах был обычный, домашний. От него почему-то стало тошно.
Она вылила воду в слив. Мутная струя закружилась и ушла вниз. На дне таза осталась пена.
Пусто.
Она вернулась в комнату за полотенцами.
У шкафа остановилась.
Дверца была приоткрыта. Там лежали старые вещи Татьяны. Сложенные давно. Почти забытые. Платки. Кофта с вытянутыми локтями. Зимние носки. Рубашка в мелкий цветок.
Анастасия взяла стопку полотенец.
Из неё выпала фотография.
Снимок лёг на пол лицом вверх.
Молодая Татьяна стояла у яблони. Волосы распущены. Платье светлое, с короткими рукавами. Она смеялась. Не улыбалась для снимка, а именно смеялась – открыто, легко, будто рядом кто-то сказал что-то смешное.
Анастасия опустилась на корточки.
Мать на фотографии была красивой.
Не больной. Не виноватой. Не молчащей.
Живой.
Это было почти неприлично.
Анастасия провела пальцем по краю снимка. Бумага была шершавая. Один угол загнулся. На обороте проступили чернила, но она не перевернула фотографию.
Не сейчас.
Из кухни донёсся голос Варвары Петровны:
– Настя! Ты там поселилась, что ли?
Анастасия вздрогнула.
Быстро спрятала фотографию между полотенцами и закрыла шкаф.
– Иду.
Она вышла на кухню.
Андрей уже сидел за столом. Куртку бросил на лавку. Волосы у висков были влажные. От него пахло дымом и холодным воздухом.
Перед ним стояла пустая кружка.
Он тёр пальцем край стола, будто хотел стереть пятно, которого не было.
– Ну? – спросил он, не поднимая глаз.
Анастасия поставила полотенца на стул.
– Что?
– Мать опять бредит?
Она медленно вдохнула.
– Ей плохо.
– Всем плохо.
Он взял кружку, посмотрел внутрь и поставил обратно.
Стук вышел резким.
– Чаю нет?
Анастасия повернулась к плите.
– Сейчас.
– Конечно, сейчас.
Она налила воду в чайник. Руки слушались плохо. Крышка звякнула о край.
Андрей поморщился.
– Ты чего гремишь?
– Случайно.
– Всё у тебя случайно.
Он откинулся на спинку стула. Стул скрипнул.
Варвара Петровна стояла у раковины и чистила картошку. Нож ходил быстро. Кожура падала тонкими мокрыми лентами.
– Она весь день с Татьяной, – сказала свекровь. – Как будто больше дел нет.
– А что там делать целый день? – Андрей посмотрел на Анастасию. – Помыла, перевернула, таблетки дала. Всё.
Анастасия поставила чайник на плиту.
– Она говорила сегодня.
– Кто?
– Мама.
– Ну и что сказала твоя мама?
Варвара Петровна резко взглянула на неё.
Не надо.
Этот взгляд был коротким. Но Анастасия поняла.
Она всё равно ответила:
– Про глину. Про мужчину в сапогах.
Андрей хмыкнул.
– Вот оно тебе надо?
– Я просто сказала.
– Нет, ты не просто сказала. Ты опять начинаешь. Сейчас будешь ходить с глазами, будто тебе тайну мира открыли.
Он поднялся и подошёл к окну. За стеклом висел серый двор. На крыльце стояли его грязные ботинки.
– У стариков перед смертью всякое в голове всплывает, – сказал он. – Не надо из этого драму делать.
– Она испугалась.
– Она больная.
– И поэтому её можно не слушать?
Слова вырвались раньше, чем Анастасия успела их остановить.
На кухне стало тихо.
Нож в руках Варвары Петровны перестал двигаться.
Андрей медленно повернулся.
– Что ты сказала?
Анастасия сжала край стола.
Поздно.
– Ничего.
– Нет, повтори.
Она молчала.
Он усмехнулся.
– Смелая стала? С больной посидела и решила, что теперь самая добрая?
– Андрей, не надо.
– А что не надо? Ты мне рот закрывать будешь?
Татьяна за стеной издала короткий звук. То ли кашель, то ли стон.
Анастасия обернулась.
– Мне надо к ней.
– Стоять.
Голос Андрея ударил в спину.
Она остановилась.
Варвара Петровна вытерла руки о фартук.
– Иди, посмотри. Только быстро. И потом на кухню. Обед сам себя не приготовит.
Анастасия вышла.
В коридоре было темнее, чем раньше. Из щелей тянуло холодом. На стене висела старая куртка Андрея, под ней – фартук Варвары Петровны. Чужие вещи. Чужой дом. Чужой воздух.
Она вошла к матери.
Книга целиком
📌 Чтобы не пропустить продолжение, подписывайтесь на канал