Моя дочь родилась в четверг, в три часа дня. Роды были долгими, трудными. Восемнадцать часов схваток, разрывы, кровь, слёзы, и в какой-то момент я думала, что просто не выдержу. Акушерка держала меня за руку и говорила: «Дыши, Оля, дыши». А я не могла дышать. Я могла только кричать.
Муж на родах не присутствовал. Он сказал: «Я не могу смотреть на кровь, меня тошнит». И остался дома. Смотрел футбол. Я знаю, потому что когда я позвонила ему между схватками на секунду, просто чтобы услышать его голос, — на заднем плане орал комментатор.
— Дим, я рожаю. Мне страшно.
— Всё будет хорошо. Ты сильная. Я в тебя верю.
— Ты можешь приехать? Хотя бы в коридоре посидеть?
— Оль, я же сказал — я не могу. Мне плохо становится при виде больниц.
— Это не больница. Это роддом.
— Какая разница. Всё, Оль, давай. У меня матч.
И он повесил трубку.
Акушерка, которая слышала этот разговор, ничего не сказала. Просто погладила меня по плечу. И в этом жесте было больше сочувствия, чем во всех словах моего мужа за последние девять месяцев.
Когда всё закончилось и мне на грудь положили маленький тёплый комочек, я забыла обо всём. О боли, о страхе, об одиночестве. Она была прекрасна. Моя Полина. Четыре килограмма, пятьдесят два сантиметра, тёмные волосики и голубые глаза — вот оно. Ради этого стоило терпеть всё.
Я позвонила Диме.
— У нас дочь. Полина. Четыре килограмма. Здоровая.
— Поздравляю. Я рад.
— Приедешь?
— Сегодня уже поздно. Завтра, наверное.
— Завтра у меня анализы и осмотр. Приёмное время с десяти до двенадцати.
— Ну, тогда послезавтра.
Послезавтра он не приехал. У него была «срочная встреча с клиентом». Потом — «квартальный отчёт». Потом — «встреча, которую нельзя перенести». Я звонила ему каждый день, и каждый день он находил новую причину.
Выписка была назначена на четверг. Я позвонила ему в среду.
— Дим, выписка в четверг. В одиннадцать. Ты приедешь?
— Оль, я не могу. У меня встреча с клиентом. Важная. С иногородними.
— Дим, это выписка из роддома. Это наша дочь. Ты что, серьёзно?
— Ну что ты начинаешь? Я приеду вечером, посмотрю на неё. Какая разница когда?
Я замолчала. В горле стоял ком. Рядом, на соседней койке, пахло духами и цветами. К Свете, моей соседке по палате, каждый день приходил муж. Он приносил ей фрукты, держал за руку, читал вслух книжки. Смешной такой, в очках, с бородой. Он говорил: «Светик, ты герой. Я тебя люблю». И Света светилась.
Я смотрела на них и не могла отвести глаз. А потом отворачивалась к стене и делала вид, что сплю.
Вечером я снова позвонила Диме.
— Дим, мне нужны деньги. На памперсы. На пелёнки. На распашонки. У нас почти ничего нет.
— Как нет? Ты же собиралась. Ты же покупала.
— Я покупала. Но Полина крупнее, чем мы думали. Те вещи, что я купила, ей малы. Она в них не помещается. И ещё мне сказали — нужно специальное бельё для кормления, прокладки, мазь от трещин. И крем от опрелостей. И градусник. И ванночка. И...
— Оль, я тебе говорил — надо было копить до родов. Я же предупреждал. Я говорил: рожать — это дорого. Ты не слушала.
— Как это «надо было копить»? Ты — отец. Это твой ребёнок. Какие «надо было копить»?!
— Не кричи. Ты хотела ребёнка — ты и решай вопросы. Я работаю, я устаю. Денег лишних нет.
— Ты вчера купил себе новый телефон.
Пауза. Короткая, но я её услышала.
— Это для работы. Мне нужно быть на связи.
— Телефон за сто тысяч для работы? У тебя был рабочий телефон. Ты его поменял два месяца назад.
— Тот устарел.
— Телефоны не устаревают за два месяца, Дима.
— Оль, всё. Я на совещании. Вечером поговорим.
И он бросил трубку.
Я сидела на больничной койке, прижимая к груди дочь, и слёзы текли по моим щекам. Молча. Чтобы не разбудить её. Чтобы не слышали соседки. Чтобы не видела медсестра, которая и так смотрела на меня с жалостью.
На следующий день я попросила Светиного мужа, когда он пришёл, съездить в аптеку. Я написала ему список, дала денег — те немногие, что были с собой. Он съездил, купил. Я была ему благодарна до слёз. Чужой человек. Не мой муж. Мой муж в это время сидел на совещании, которого, как я теперь понимаю, не существовало.
В четверг меня выписывали. Я стояла на крыльце роддома с конвертом в руках. Одна. Без цветов. Без шаров. Без мужа. Рядом толпились другие семьи. Они фотографировались, смеялись, обнимались. Мужья держали букеты, мамы вытирали слёзы, друзья запускали в небо шарики. Я стояла в стороне и смотрела на всё это как в кино. Чужая жизнь. Чужое счастье.
Медсестра, которая выносила Полину, спросила:
— А муж где?
— На работе, — ответила я.
Она кивнула, но я видела в её глазах жалость. Она всё поняла.
Такси приехало через двадцать минут. Я села на заднее сиденье, пристегнула автолюльку и поехала домой. В квартиру, где меня никто не ждал. Где на столе стояла немытая чашка. Где в раковине лежали грязные тарелки — Дима не мыл за собой, пока меня не было. Где не было ни цветов, ни шаров, ни хотя бы записки «С возвращением, любимая».
Я вошла, положила Полину в кроватку и села на диван. И вдруг поняла, что мне некому позвонить. Некому сказать: «Я дома. У нас всё хорошо». Мама умерла три года назад. С отцом мы не общались с моего детства. Подруги? Они были, но за время беременности я как-то растеряла их всех. Дима говорил: «Зачем тебе подруги? У тебя есть я». У меня был он. Теперь я понимала, что у меня не было никого.
Первые недели после родов были адом.
Полина плакала. Она плакала каждые очень часто. Иногда — каждый час. Иногда — без перерыва. У неё были колики, и она кричала так, что у меня закладывало уши. Я носила её на руках, пела, качала. Ничего не помогало. Педиатр сказала: «Это норма. К трём месяцам пройдёт». Три месяца! Я не знала, доживу ли до завтра.
Я не спала. Я забыла, про душ. Я забыла, про горячую еду. Я ела всухомятку, одной рукой, держа ребёнка в другой. Грудь болела так, что я кусала губы при каждом кормлении. Спина отваливалась. Под глазами залегли тёмные круги. Я смотрела в зеркало и не узнавала себя, там была какая-то измученная женщина с потухшими глазами и сальными волосами.
Дима жил своей жизнью. Он уходил на работу в восемь утра, возвращался в восемь вечера. Иногда позже — в девять, в десять. Он говорил: «Завал. Отчёт». Я не проверяла. У меня не было на это сил.
На мои просьбы помочь: «подержи ребёнка, пока я в душ схожу», «погуляй с ней полчаса», «купи памперсы по дороге» - он отвечал одно и то же:
— Я устал. Я работаю. Ты же мать — ты и занимайся.
Один раз, когда Полина кричала уже третий час подряд, а я не спала вторые сутки, я зашла в гостиную. Дима лежал на диване и смотрел сериал. В наушниках. Он даже не слышал, как плачет его дочь.
— Дима, — я тронула его за плечо.
— А? Что?
— Возьми ребёнка. Пожалуйста. Я сейчас упаду.
— Оль, я устал. Я весь день работал.
— А я не работала? Я не сплю вторые сутки! У меня температура! Мне нужно хотя бы полчаса!
— Ну что ты орёшь? Возьми себя в руки. Ты же мать.
— И ты отец! Ты такой же родитель! Почему ты не можешь побыть с дочерью полчаса?!
— Потому что я деньги зарабатываю. А ты сидишь дома и ничего не делаешь.
— Моя обязанность — круглосуточно быть с ребёнком, пока ты лежишь на диване?!
— Оль, не начинай.
Он надел наушники обратно и прибавил громкость. Я стояла над ним, прижимая к груди орущую Полину, и не знала, что делать. Заплакать? Закричать? Ударить его? Я просто развернулась и ушла обратно в детскую.
Я заболела. Ничего серьёзного — простуда. Но с температурой под тридцать восемь, с головной болью и кашлем. Я не могла встать с кровати. Полина лежала рядом и хныкала. Я позвонила Диме.
— Дим, у меня температура. Мне нужно к врачу. Посиди с Полиной хотя бы два часа.
— Сегодня не могу. У меня встреча.
— Какая встреча в субботу?!
— Важная. С клиентом.
— Ты можешь отменить всё, что угодно, кроме встречи с клиентом?! А со мной ты не можешь встретиться?! С дочерью ты не можешь встретиться?!
— Оль, ты начинаешь истерику и положил трубку.
Когда вернулся домой он сказал одно:
— Я ухожу.
— Дима, не уходи! Пожалуйста! Я не справлюсь одна!
Он взял ключи и ушёл. Его не было несколько часов.
Я лежала в кровати и плакала. Полина плакала рядом. Две женщины — большая и маленькая. Никому не нужные. Оставленные.
Вечером Дима вернулся. Я лежала в кровати, прижимая к себе Полину. Он зашёл в спальню, увидел, что я не приготовила ужин, и сказал:
— А поесть что?
— Приготовь сам.
— Я устал.
— Я тоже устала. Я не сплю вторые сутки. У меня температура. Я не могу стоять у плиты.
— Надо было думать до родов. Я тебе говорил — ребёнок это дорого и тяжело. Ты не слушала.
Я подняла на него глаза. Он стоял в дверях —здоровый, в дорогой рубашке, с новым телефоном в руке. Он даже не знал, какого цвета у неё глаза.
— Ты мне говорил? Ты? Ты вообще что-то делал для этого ребёнка? Ты купил хоть одни памперсы? Ты встал к ней хоть раз ночью? Ты приехал на выписку?
— Оль, хватит.
— Нет, не хватит. Ты — отец. Ты такой же родитель, как я. Но ты ведёшь себя так, будто Полина — это моя прихоть. Будто ты здесь ни при чём. Будто ты просто спонсор, который иногда заходит в гости.
— Я деньги зарабатываю.
— Какие деньги?! Ты мне ни копейки не даешь! Я трачу свои декретные — те жалкие гроши, которые государство платит! А ты покупаешь себе телефоны и ходишь по ресторанам!
— Откуда ты знаешь про рестораны?
— Я видела чеки. Они лежат в кармане твоей куртки. Ты даже не прячешь их толком. Потому что тебе плевать. На меня. На дочь. На всё.
Он замолчал. Потом развернулся и ушёл в гостиную. Я слышала, как он включил телевизор. Как засмеялся над какой-то шуткой в сериале. Полина спала у меня на руках. Я смотрела в потолок и думала: «Господи, как я дошла до такой жизни?»
А потом я нашла выписку.
Это было через два месяца после родов. Дима забыл на столе конверт с логотипом банка. Я открыла его. Просто чтобы проверить — может, там есть деньги, о которых он молчит. Может, у нас есть сбережения, а он просто не говорит.
Деньги были. Премия. Сто пятьдесят тысяч рублей. Я сидела и смотрела на цифры. Сто пятьдесят тысяч. А я вчера не могла купить Полине смесь, потому что на карте было триста рублей.
Но самое страшное было не это. В выписке были расход. Рестораны. Бары. Магазины мужской одежды. Цветочный салон. Ювелирный магазин.
Цветы. Украшения.
Я смотрела на эти строчки и не могла дышать. Он тратил деньги не на семью. Не на дочь. Не на памперсы и смесь. Он тратил их на кого-то другого. На женщину. Которая получала букеты и кольца, пока я считала мелочь.
Я не стала звонить ему. Не стала плакать. Я просто сфотографировала выписку на телефон. Потом положила конверт на место. И стала ждать.
Вечером он пришёл. Я встретила его на кухне. Выписка лежала на столе.
— Что это? — спросила я.
Он увидел конверт. Побледнел.
— Ты рылась в моих вещах?
— Ты забыл это на столе. Я увидела. И знаешь что? Я тебя не виню за измену. Я тебя виню за то, что ты бросил своего ребёнка. За то, что ты ни разу не встал ночью. За то, что ты не купил ни одной упаковки памперсов. За то, что ты не приехал на выписку. За то, что ты говорил мне «надо было копить», пока тратил наши деньги на любовницу.
— Оль, это не то...
— Собирай вещи.
— Что?
— Собирай вещи и уходи. Прямо сейчас.
— Это и мой дом.
— Этот дом куплен на мои деньги. До брака. Ты здесь никто. Квартира, в которой ты живёшь, записана на меня. Машина, на которой ты ездишь, записана на меня. Даже телефон, по которому ты звонишь своей любовнице, куплен в кредит.
— Ты не можешь меня выгнать.
— Могу. И выгоняю.
Он стоял и смотрел на меня. В его глазах была злость. Не раскаяние. Не стыд. Злость. На то, что я посмела перестать быть удобной.
Он собрал вещи за час. Две сумки. Ноутбук. Телефон. Я стояла в дверях спальни и смотрела. Полина спала в кроватке и не знала, что её отец уходит.
— Ты ещё пожалеешь, — сказал он на прощание.
— Нет. Не пожалею.
Прошёл год. Я живу одна с Полиной. Подала на алименты. Дима платит — суд обязал. Мы видимся раз в месяц. Он приезжает на час, привозит игрушку, фотографируется с дочерью для соцсетей и уезжает. Я не препятствую.
Я больше не жду его. Не зову на дни рождения. Не спрашиваю, где он и с кем. Он стал чужим человеком.
А Полина растёт. Ей год и три месяца. Она ходит, смеётся, говорит «мама», «дай», «не хочу». Она счастлива. И я счастлива тоже. Без мужа. Без его упрёков. Без его равнодушия.
Иногда я вспоминаю тот день — выписку из роддома. Как я стояла на крыльце одна. Как ждала такси. Как плакала в подушку ночью. И понимаю: это был лучший день в моей жизни. Потому что именно тогда я поняла — я справлюсь.
Еще интересные истории: