Турку она успела снять — кофе зашипел, выплеснулся каплей на конфорку, и эта капля уже коричневая по краю. Завтра отскребать содой, обычная губка не возьмёт.
На рукаве халата засохшая капля «Адвантана» — мажет Тёме сгибы локтей с понедельника, рукав не стирался неделю.
— Мам, а трицератопс точно был травоядный? — Тёма стоит в дверях босиком, в одних трусах, на щиколотке красное пятно от того, что чесал ночью.
— Точно. Иди носки надень, холодно.
— А ты говорила, что динозавры разные были, может, какой-то трицератопс ел мясо?
— Тём, носки.
— А может?
— Не может. Носки.
Она наливает себе остатки в зелёную кружку — ту самую, с трещиной по внутренней стенке. Трещина каждый раз чуть-чуть удлиняется, и Марина каждый раз думает, что надо выбросить, и каждый раз не выбрасывает. Кружка вчерашняя, не мытая. Сегодняшний кофе пьётся поверх вчерашнего.
В прихожей — левый Андреев ботинок с задавленным задником. Она проходит мимо, машинально присаживается, поправляет задник пальцем. Так делают с детскими ботинками. Андрею сорок один.
В заметках телефона у неё открыт список «купить / сделать / спросить у врача». Туда она дописывает: «спросить про дозу — увеличить?». Эту строчку видит только она.
Андрей пришёл со смены в восемь. Открыл холодильник, постоял, закрыл, снова открыл.
— Мариш, а сметана где?
— Не успела.
— То есть как не успела?
Она держит в руках детали ингалятора, только что обдала кипятком, теперь сушит на полотенце. Маска с динозавром, наклейка облезла слева — отковыряли когда-то Тёмиными ногтями, теперь там голый розовый пластик.
— Не успела, Андрей. Тёма ночью не спал, чесался. Я в полдвенадцатого только легла, а в шесть он встал.
— Слушай, ну ты весь день дома сидишь, неужели в магазин спуститься — это подвиг?
Он говорит это, не глядя на неё. Он говорит это в открытый холодильник, тыкая пальцем в пустую полку. Маска с динозавром у Марины в руках — она держит её за шею крепче, чем надо, пластик чуть прогибается.
— Я работала.
— Ну да, ну да. Корректировала. Серьёзный труд. Запятые расставляешь.
Он уходит к телевизору. Падает в кресло, не разувшись до конца — правый задник теперь тоже смят, симметрично левому. Включает РЕН-ТВ. Что-то про инопланетян.
Тёма выглядывает из-за двери.
— Мам, ты сердишься?
— Нет, маленький. Иди мультик смотреть.
— Какой?
— Любой. Про динозавров.
— Я уже всех посмотрел.
— Тогда заново посмотри.
Она дособирает ингалятор, ставит на тумбочку у Тёминой кровати. Возвращается на кухню, открывает заметки. Дописывает: «забрать карту Т-Банка из ящика — узнать остаток. Палата одноместная — 8500 в сутки или 6200 двухместная».
Сумма у неё уже выучена наизусть. Не хватает.
Осенью на плановом УЗИ ей сказали — узел. Биопсию делали в ноябре, результат пришёл в личный кабинет на «Госуслугах», она открыла его в маршрутке, едущей с Тёмой из поликлиники. Тёма ел сушку и крошил на её куртку. Она прочитала формулировку «фолликулярная опухоль неопределённого потенциала» и аккуратно отряхнула с куртки крошки.
В очереди по ОМС — три месяца. Эндокринолог сказала: «Мариночка, я бы вам советовала не тянуть. Узел растёт, и неопределённый потенциал — это в любую сторону. Платно у нас вторник, девять тридцать, второй корпус».
Платно — сто двадцать тысяч за операцию, плюс палата, плюс наркоз, плюс сиделка для Тёмы, пока Марина в реанимации первые сутки. Светка из Тагила готова взять Тёму на десять дней, но Светка работает в две смены, и за Тёмой нужен человек после школы.
Андрею она не сказала. Один раз попробовала. Это было в январе, он ел макароны, она начала с «слушай, мне нужно тебе кое-что…», он перебил: «Мариш, дай посмотреть, гол сейчас будет». Гол был. Она доела молча.
Больше не пробовала.
Февраль кончался плохо. Оттепель схватилась морозом, во дворе под подъездом ледяная корка с буграми. Тёма поскользнулся в среду и расшиб коленку. Марина мазала йодом, Тёма сипел сквозь зубы:
— Мам, а тебе так же больно было, когда ты падала?
— Когда я падала?
— Ну ты же падала когда-то. Все падали.
— Все падали.
— И тебе было больно?
— Было.
— А ты плакала?
— Не помню.
— Все плакали, когда падали, — сказал Тёма уверенно и слез с табуретки.
В пятницу приехала Лера. Молча кивнула в прихожей, молча прошла в комнату, села на диван, уткнулась в телефон. На ужине съела две ложки гречки. Сказала:
— Я наелась.
— Лер, ты с утра ничего не ела.
— Я наелась, Марина.
Она называет её Мариной с одиннадцати лет, когда они с Андреем поженились. Не тётей Мариной, не Маришей — Мариной. Через короткое «и». В первый раз это резануло, потом Марина привыкла. Теперь не замечает.
Андрей пришёл с гаража поздно, от него пахло холодом и бензином. Спросил у Леры:
— Ну как там мать?
— Нормально.
— Деньги передавала?
— Не знаю.
— Как это не знаешь? Я ей в среду пятнашку скинул, она сказала, что Лере на курсы. Лер, ты на каких курсах?
Лера пожала плечами, не отрываясь от экрана.
— Я не записывалась ни на какие курсы.
Марина в этот момент мыла посуду. Она не повернулась. Она просто чуть сильнее нажала губкой на тарелку, и тарелка скрипнула.
В общем счёте у них было сто восемьдесят семь тысяч — копили на Анапу, она знала эту цифру. Знала и то, что из этой суммы уже улетели «пятнашки» — на «курсы» Леры, на «зиму машине» Андрея, на «другу одолжить». Марина не считала, сколько именно. Считать было унизительно.
В ночь с воскресенья на понедельник Тёма проснулся в три и сказал, что не может дышать. Не сильно — просто свист в груди, тонкий, как у заведённого чайника. Марина дала ингалятор, посидела с ним сорок минут, пока он не уснул обратно. Андрей спал. Не проснулся.
Утром она встала в шесть, пошла на кухню, включила чайник и поняла, что не может стоять. Ноги стали как ватные, в висках застучало, во рту стало солоно. Она опустилась на корточки около холодильника, прислонилась лбом к дверце. Дверца была холодная. На холодильнике — выцветший магнитик с медведем, «Привет из Тагила», ему лет пятнадцать, его привезла ещё мама.
Она просидела на корточках минут пять. Потом встала, заварила кофе, выпила, села за стол.
Открыла ноутбук. Открыла файл «Список». Восемь страниц по часам. Печатала час сорок.
«7:30 — будильник Тёме. Мультик ОДИН, не больше 15 мин, не "Маша и медведь" — он от неё орёт».
«8:00 — М. (1 таблетка, разжевать, запить ВОДОЙ, не молоком! Молоко — аллерген!).»
«8:15 — каша. Только ОВСЯНАЯ БЕЗМОЛОЧНАЯ или ГРЕЧНЕВАЯ на воде. Молоко — нет. Йогурт — нет. Сыр — нет. Если хочет сладкого — банан».
«8:30 — Адвантан на сгибы локтей, тонким слоем, втирать круговыми. Тюбик в ванной, второй полка снизу».
И так до конца дня. Школа, продлёнка до 17:00, забирать у входа Б (не у входа А, там другие классы), на полдник — банан или яблоко (НЕ ПЕЧЕНЬЕ С МОЛОЧНЫМ КРЕМОМ). Ингалятор перед сном, если в груди свистит. Свист она написала с маленькой буквы и подчеркнула двумя чертами.
На последней странице, мелким шрифтом, в самом низу:
«вторник, 9:30, онкоэндокринология, корп. 2, ОКБ №1, паспорт + СНИЛС + результаты от 14.11».
Карандашом, ещё мельче:
«если что — пароль от карты Т-Банка 4419, там 78 200, добавить, если не хватит».
Распечатала. Восемь листов. Подсунула под магнитик с медведем. Сверху положила записку:
«Я к Свете на десять дней. Тёма на тебе. Всё в списке. Не звони, я перезвоню сама. М.»
Кружку зелёную помыла. Поставила сушиться вверх дном.
Собрала рюкзак — Тёмин старый, школьный, она там не была лет десять, в углу нашлась окаменевшая жевательная резинка в фантике. Кинула туда зарядку, паспорт, две футболки, зубную щётку, заварку — Света всегда покупает какую-то ерунду в пакетиках. Карту.
Тёма спал. Она поцеловала его в затылок, он буркнул сквозь сон: «мам, а пирамиды раньше динозавров?» — «позже, маленький». Он удовлетворённо засопел.
«Ласточка» на Тагил в 9:42. Она вышла из квартиры в 8:30. Андрей был в ночной, придёт к десяти.
Андрей пришёл в десять двадцать. Тёма уже сидел на кухне с пультом, мультик шёл — «Маша и медведь», Тёма морщился, но смотрел.
— А мама где?
— К тёте Свете уехала.
— Когда вернётся?
— Не знаю.
Андрей увидел листок под магнитиком. Прочитал записку. Прочитал ещё раз. Перевернул, посмотрел, нет ли чего на обороте — обороте было пусто. Список из восьми страниц он пролистал, не вчитываясь. Хмыкнул:
— Нашла себе занятие.
Сунул всё обратно под магнит.
— Тём, давай завтракать. Каша есть?
— Я её не люблю.
— Какая разница, что ты любишь? Каша полезная.
— Мама делает овсяную на воде. Молочную мне нельзя.
— Да брось, не выдумывай. Все дети молоко пьют. Я в твои годы три литра в день выпивал.
Он сварил овсянку на молоке. Тёма съел половину тарелки, потому что был голодный и потому что отец смотрел.
К вечеру у Тёмы зачесалось за ушами. К ночи — щёки в красных шершавых лепёшках. Он плакал во сне и чесал. Андрей встал, посмотрел, сказал «ну ничего, у всех бывает», намазал чем-то из аптечки — оказалось «Спасатель», который Марина держала для синяков. Стало хуже.
Монтелукаст он не дал. Не понял, что такое «М.8:00». Подумал — миндалины, потом — массаж, потом плюнул. К ночи у Тёмы засвистело в груди.
Лера приехала во вторник, на день раньше. Открыла дверь своим ключом, вошла на кухню, постояла молча. На столе три сковородки, в одной засохшие макароны, в раковине гора, на полу — рассыпанный сахар, его никто не подмёл со вчерашнего.
Она достала телефон, сделала четыре фотографии. Отправила матери.
— Привет, пап.
— Привет.
— А Марина где?
— Уехала.
— Куда?
— К сестре в Тагил.
— Зачем?
— Не знаю.
Лера села к Тёме на диван, посмотрела на его щёки, потрогала лоб.
— Папа, ему чего-то молочное дали?
— Каша утром была.
— Ты что, на молоке сварил?
— Ну а на чём ещё.
Лера набрала Свете в Тагил с маминого телефона — у неё номер записан. Света подняла. Лера сказала: «тёть Свет, у Тёмки обострение, Марина с собой ничего не взяла из лекарств? Я не нашла Бепантен». Света сказала: «лекарства все дома, в верхнем ящике в ванной, бирюзовый пенал. Андрей где?». Лера сказала: «здесь». Света сказала: «ну значит, Андрей разберётся».
И положила трубку.
— Что она сказала?
— Сказала, что разберёшься.
В четверг Лера уехала. Сказала: «у меня дела». Андрей не спросил какие.
В пятницу Тёма не пошёл в школу, потому что свистел в груди ночью, и Андрей не знал, как ставить насадку на ингалятор. Покрутил, пощёлкал — поставил какую-то, видимо, не ту. Тёма дышал минут пятнадцать, потом сказал «папа, не помогает», Андрей сказал «ну дыши ещё».
Он позвонил классной руководительнице узнать про продлёнку.
— Здравствуйте, я отец, по поводу Тёмы…
— Тёмы какого?
— Артёма…
— Артёма какого, у меня в классе три Артёма.
Он не знал фамилии учителя. Он не знал, что Тёма — это Артём по документам, все звали Тёмой с роддома. Он не знал её отчества. Он сказал «спасибо, я перезвоню» и не перезвонил.
Вечером в субботу он попытался погладить Тёме рубашку для школы. Рубашка не сгорела, но прилип утюг, потому что Андрей не выставил температуру. На рукаве осталось коричневое пятно в форме утюга.
Тёма посмотрел и сказал:
— Папа, это мама гладит.
— Мама уехала.
— Я знаю. Просто говорю.
В субботу ночью Андрей сидел на кухне один. Тёма спал, ему дали ингалятор без насадки, через маску от старого — Лера до отъезда показала. Лера сказала: «пап, ну ты глянь хоть один раз, у тебя ребёнок». Он глянул.
На кухне в шкафу не нашлось его кружки. Он взял Маринину — зелёную, с трещиной. Налил растворимый кофе, добавил три ложки сахара. Сделал глоток, поморщился — горький.
Список лежал перед ним, восемь страниц. Он водил пальцем по строкам, считал — что сделал, что нет. Получалось — из восемнадцати пунктов на день он сделал шесть. И пять из шести — криво.
«Адвантан — тонким слоем, ВТИРАТЬ» — намазал толстым, не втёр.
«Носки — обязательно, у него мёрзнут ноги, и он начинает кашлять» — Тёма ходил босиком.
«Хлеб — серый, бородинский, не белый!» — купил батон «Нарезной».
«Школьная форма на пятницу — ОТУТЮЖИТЬ С ВЕЧЕРА» — отутюжил утром, прожёг.
Он позвонил Марине. Сбросили.
Он позвонил своей матери в Каменск-Уральский. Мать сказала:
— А я-то что, Андрюш. Ты ж мужик. Сам разберёшься.
— Ма, ну ты могла бы приехать на пару дней.
— У меня давление. И вообще, ты женился — ты и решай. Что у тебя там за дела с женой?
— Уехала к сестре.
— Поссорились?
— Не знаю.
— Как это не знаешь? Ну сам подумай — может, ты что-то сказал?
Он повесил трубку. Достал пельмени из морозилки. Сварил. Половину переварил, половина слиплась в комок. Ел из сковородки, не перекладывая в тарелку, потому что чистой тарелки в шкафу не было. Тыкал вилкой в комок, отковыривал по одному. Соус кончился, ел так.
В углу на тумбочке стоял ингалятор. С динозавром. Облезший с боку. Андрей посмотрел на него и почему-то отвернулся.
В воскресенье утром он набрал Свете.
— Свет, привет. Это Андрей. Марина там?
— Тут.
— Дай ей трубку, пожалуйста.
— Не дам. Она в душе.
— Ну тогда я перезвоню.
— Не надо перезванивать. Она сама.
Пауза. Андрей слышал, как у Светы на кухне свистит чайник.
— Свет, ну скажи хоть, когда она вернётся.
— Когда сможет.
— А когда сможет?
— Андрей, — Света говорила медленно, по слогам, как будто с глухим. — А она тебе не сказала?
— Что не сказала?
Света помолчала ещё.
— Слушай, я не могу за неё. Ты в списке посмотри. Она там всё написала.
И положила трубку.
Андрей вернулся на кухню. Список лежал на столе — он его читал вчера, но дошёл до пятой страницы и бросил. Теперь дочитал до восьмой.
На восьмой, в самом низу, мелким шрифтом было напечатано:
«вторник, 9:30, онкоэндокринология, корп. 2, ОКБ №1, паспорт + СНИЛС + результаты от 14.11».
Сегодня было воскресенье. Вторник был позавчера.
Карандашом, ещё мельче, под этим:
«если что — пароль от карты Т-Банка 4419, там 78 200, добавить, если не хватит».
Магнитик с тагильским медведем держал лист. Андрей не отрывал листа. Он сидел и смотрел.
Потом перевёл взгляд на тумбочку. На ингалятор. На облезшую с одного бока наклейку с трицератопсом. Тёма ему вчера говорил, что трицератопс травоядный. Точно. Не может быть исключений.
Тёма зашёл на кухню, в одних трусах, на щиколотке свежая корка от того, что чесал.
— Пап, а мама когда приедет?
— Скоро.
— А ты знаешь когда?
— Знаю.
— А когда?
— Тём, иди мультик смотри.
— Какой?
— Любой.
— Все посмотрел.
— Заново посмотри.
Тёма ушёл. Андрей сидел ещё минут двадцать. Потом встал, вымыл сковородку. Потом помыл зелёную кружку — она была в раковине, со вчерашним кофе. Потом достал из шкафа Тёмин «Адвантан», прочитал инструкцию. Намазал Тёме локти. Втёр круговыми движениями.
Тёма сказал:
— Папа, ты как мама.
Андрей сказал:
— Помолчи, пожалуйста.
Прошло два месяца.
Конец апреля, в Екатеринбурге грязно, асфальт мокрый, под ботинками хлюпает. Андрея перевели на новый участок — пришла новая главный инженер, женщина из Череповца, тридцать четыре года. Жёсткая. С первой планёрки он понял, что «старший мастер, к которому прислушиваются» — это в прошлом. Теперь он бегает с бумагами. За подписями. За документами в архив.
Утром среды он стоит в коридоре с подносом. На подносе — две кружки кофе. Одну она просила «два сахара, без молока, в синюю кружку, синяя в шкафу слева». Он перепутал, налил в красную. Сейчас несёт исправлять.
Дверь её кабинета приоткрыта. У двери, на коврике, стоят её ботильоны — она в кабинете в сменке. Ботильоны коричневые, осенние, кожа потрескалась у носка. Левый — со смятым задником. Видимо, наступила, когда переобувалась, не поправила.
Андрей ставит поднос на тумбу. Наклоняется. Палец уже на коже ботинка, готов поправить — машинально, как поправлял в прихожей у себя дома, мимоходом, лет десять подряд, не задумываясь, чужие ботинки.
Замирает.
Палец на коже. Кожа холодная, чужая.
В кармане вибрирует телефон. Он достаёт, не разгибаясь до конца. Сообщение от Марины:
«Тёме нужен новый ингалятор, старый сломался. Купи, пожалуйста, "Омрон С28", не другой».
Он смотрит на сообщение. Палец всё ещё на ботинке. Кожа всё ещё холодная.
Он убирает палец. Выпрямляется. Печатает большим пальцем, медленно, потому что руки замёрзли в коридоре:
«Хорошо. Куплю сегодня».
Отправляет. Берёт поднос с двумя кружками — красной и пустой. Заходит в кабинет.
— Извините, я перепутал. Сейчас перелью.
Она не поднимает головы от монитора.
— Перельёте — холодный будет. Несите так.
— Хорошо.
Он ставит красную кружку ей на стол. Выходит. Закрывает дверь. В коридоре стоит секунд десять, держась за ручку с той стороны. Потом отпускает.
Идёт к лифту. В аптеку — после работы. «Омрон С28». Не другой.