Когда Николай I подписывал приговоры декабристам, он, вероятно, думал: ссылка — это конец. Каторга, рудники, безвестность. Наказание, которое сотрёт смутьянов из истории страны.
Он ошибся.
Декабрьское восстание 1825 года — одна из самых известных страниц русской истории. Дворяне-офицеры вышли на Сенатскую площадь, требуя конституции, отмены крепостного права, ограничения самодержавия. Их было больше трёх тысяч: солдаты Московского лейб-гвардейского полка, Гренадёрского полка, матросы Гвардейского морского экипажа.
Мятеж подавили до наступления темноты.
Пятеро руководителей были казнены. Остальных — сослали. Кого на каторгу, кого на поселение. В Сибирь, за тысячи вёрст от столиц, от семей, от всего, что они знали.
И вот тут начинается та часть истории, о которой почти не говорят.
Декабристы были людьми образованными. Большинство — участники войны 1812 года, объездившие Европу, читавшие на нескольких языках, умевшие думать руками и головой одновременно. И всё это образование, весь этот запас знаний — они не спрятали в себе. Они вытряхнули его в сибирскую землю.
Константин Торсон, капитан-лейтенант и кругосветный мореплаватель, собственноручно построил молотильную машину. Не описал её в письме. Не нарисовал чертёж для музея. Построил — и она работала.
Владимир Раевский, сын одного из богатейших дворян Курской губернии, герой Бородина, получил предписание обустраиваться в селе Олонки. Он мог горевать. Мог пить. Вместо этого вырастил первые в Сибири арбузы. Показал крестьянам парниковое дело. Женился на неграмотной крестьянке, воспитал девятерых детей. Заложил сад, который стоит до сих пор.
Подумайте об этом. Человек потерял всё — положение, имущество, свободу. И в ответ посадил сад.
Муравьёв-Апостол приучил местных крестьян к посадке картофеля. Для нас это звучит как мелочь. Для Сибири того времени — это была другая еда, другая зима, другой шанс пережить морозы.
Масон Андрей Андреев построил мукомольную мельницу. Бесплатно молол муку для всех желающих. Владимир Бечаснов построил маслобойню.
Это не случайность. Это закономерность.
Дмитрий Завалишин — отдельная история, почти анекдотическая, если бы не была настоящей. Морской офицер, сосланный в Забайкалье, обустроился там так основательно, что когда в 1856 году вышел указ о помиловании декабристов, он просто не поехал домой. Выписывал из Петербурга семена овощей и раздавал их крестьянам бесплатно. Держал сорок лошадей. Разводил молочных коров. И параллельно писал в местную прессу — едко, точно, беспощадно разоблачая злоупотребления читинских чиновников.
Те, разумеется, пришли в ярость.
Когда генерал-губернатор Муравьёв понял, что избавиться от неудобного соседа мирным путём не получится, он обратился к императору. Николай I — тот самый, который сослал Завалишина тридцать лет назад, — теперь был вынужден выдать указ о его повторной ссылке. Обратно. В Европейскую Россию.
Завалишина буквально выслали из Сибири за то, что он слишком хорошо там прижился.
Когда читинские власти затеяли городское строительство, они попросили его разработать план. Завалишин скучал по Петербургу и планировал город так, как помнил столицу: сетка улиц, прямые линии, широкие проспекты. Именно поэтому в Чите до сих пор так много прямых улиц. А городская площадь — одна из крупнейших за Уралом.
Человек в ссылке спроектировал город. Не назло — из ностальгии. Но он остался.
Теперь о том, кого принято считать героем восстания — и кем он был на самом деле.
Павел Пестель, командир полка и главный идеолог декабристского движения, на следствии подробнейшим образом назвал имена всех, кто был причастен к тайным обществам. Всех. Без исключений. До него доносил на сослуживцев ещё в мирное время — был случай доноса на офицера Гноевого, которого пришлось просто перевести в другой полк, чтобы прекратить склоку.
Пестель был единственным из декабристов, кого судили и по политической, и по уголовной статье: на военной службе он был замечен в растрате казённого имущества.
И вот парадокс, который стоит назвать своими именами: этот человек, борец за гражданские права, планировал в случае победы расширить тайную полицию с сорока человек до пятидесяти тысяч.
Свобода — по Пестелю — выглядела как очень большая слежка.
История с комендантом Нерчинских рудников генерал-лейтенантом Лепарским — совсем другого рода. Ему было поручено следить за чтением ссыльных декабристов. Лепарский окончил иезуитскую школу, знал четыре иностранных языка и поначалу честно пытался разобраться в книгах, которые те выписывали. Но декабристы читали на немецком, французском, английском, латыни — и это ещё не весь список. В конце концов комендант махнул рукой.
Надзор провалился по причине недостаточного образования надзирателя.
Одиннадцать женщин последовали за мужьями в ссылку добровольно. Из знатных семей, из богатых домов — они отказались от предложения Николая I принять развод и отречься от опальных супругов. Отказались от имущества, наследства, положения в обществе.
Самой молодой из них была Мария Волконская. Её отец проклял её, когда она уезжала. Перед смертью он назвал её самой удивительной женщиной, которую знал.
Екатерина Трубецкая, прибыв в Сибирь, увидела мужа сквозь щель в тюремном заборе — в рванине, в кандалах. Потеряла сознание прямо там. Ей было двадцать шесть лет. Все тёплые вещи она раздала каторжникам. Сама отморозила ноги.
И вот тут история делает кое-что важное. Эти женщины не вошли в учебники как жертвы. Они вошли как символ выбора. Потому что каждая из них выбирала осознанно — зная цену, зная последствия, зная, что назад пути нет.
Александр Луцкий, юнкер, участник восстания, в ссылке заплатил шестьдесят рублей уголовнику и поменялся с ним именем. Под чужим именем прожил несколько лет в Сибири, пока обман не раскрылся. Получил сто ударов розгами и кандалы. Потом бежал. Был пойман. Был прикован к тачке с рудой.
На каторге он провёл двадцать лет. Вышел. Обзавёлся семьёй. Нашёл должность с жалованьем триста рублей серебром. В 1857 году ему и его детям вернули права по происхождению.
Это тоже — про выживание. Не красивое, не героическое. Но настоящее.
Николай I думал, что ссылка уничтожит этих людей или, по крайней мере, сотрёт их из истории страны. Получилось иначе. Они взяли с собой то единственное, что нельзя конфисковать: знания, характер, привычку думать.
И переделали Сибирь. Не по приказу. Не ради памятника.
Просто потому что иначе не умели.