ЧАСТЬ 1: ТРЮМ.
Дверь за ними захлопнулась с глухим, тяжелым стуком. Лязгнул засов. Шаги Орлова и его людей удалились, стихли.
Тишина.
Только гул — низкий, давящий — сочился сквозь стены, сквозь переборки, сквозь бетонный пол. Колокол пел. Здесь, внизу, в трюме, его голос был громче, ощутимее, почти осязаемым. Он проникал в голову, мешал думать, мешал дышать.
Волков ощупал стены. Голые, холодные, без единого выступа. Металлический пол. Железная дверь без ручки изнутри. Помещение было маленьким — шагов пять в длину, три в ширину. В углу — ржавая койка, привинченная к переборке. Больше ничего.
Запах. Сырость, мазут, старая кровь — или Волкову показалось? Он принюхался. Нет, не показалось. Тяжелый, сладковатый, тошнотворный. Тот самый, что был в лазарете после того, как добили матросов.
— Они нас заперли, — сказала Анна.
Голос ее дрожал. Волков слышал это. Слышал, как она пытается держаться, как сжимает кулаки, чтобы пальцы не тряслись.
— Надолго? — спросила она.
— Не знаю, — ответил Волков.
Он подошел к двери, прижался ухом к холодному металлу. Тишина. Только гул. Только собственное дыхание. Где-то далеко, наверху, скрипели переборки — судно дышало, стонало, как живое.
— Никого, — сказал он. — По крайней мере, сейчас.
Анна опустилась на койку, обхватила колени руками. Глаза широко раскрыты, в красноватом свете, пробивающемся из-под двери, она казалась призраком.
— Что они с нами сделают?
Волков не ответил сразу. Сел рядом с ней, прислонился спиной к холодной переборке. Металл сквозь одежду казался ледяным. Он закрыл глаза, прислушался к себе.
— Я думаю, — сказал он, — они будут пытать.
— Пытки? — Анна сглотнула. — На корабле?
— Серебров — олигарх. У него деньги. У него есть люди. Такие, как Орлов. — Волков помолчал. — Орлов — военный. Он прошел Чечню. Он знает, что делать.
— А если мы не скажем?
— Скажем, — Волков открыл глаза, посмотрел в темноту. — Рано или поздно. Вопрос только в том, сколько выдержим.
— Я боюсь, — прошептала Анна.
— Я тоже, — ответил Волков.
Она удивилась. Посмотрела на него — в полумраке ее глаза казались черными, глубокими, как колодцы.
— Ты… боишься?
— Я не железный, — сказал Волков. — И не каменный. Я просто умею не показывать.
Она молчала. Он молчал. В тишине слышно было, как капает где-то вода. Как скрипят переборки. Как гул проникает в голову, заставляя зубы ныть.
Волков вздохнул.
— Надо думать, — сказал он. — Что будет дальше.
— О чем?
— О Колоколе. О том, куда Серебров собирается его везти.
— Он же не сможет… он даже не влезет на палубу.
— Не влезет. Значит, он будет тащить его за судном. На тросах. — Волков посмотрел в потолок, за которым чернело ночное небо. — Ближайшая суша? Где мы?
— Атлантика, — сказала Анна. — Канарские острова. Тысяча километров, наверное.
— Полторы, — поправил Волков. — Я смотрел карту перед выходом. Полторы тысячи километров до ближайшего порта.
— Он дотащит?
— Если повезет. Если шторма не будет. Если Колокол не начнет раскачиваться. Если тросы выдержат. — Он помолчал. — Слишком много «если».
Судно качнуло. Не плавно, как на волне — резко, с протяжным металлическим стоном, от которого заныли зубы. Волков успел схватиться за переборку, удержать Анну. Пол под ногами накренился — градусов на десять, не меньше. В темноте трудно было определить точно, но тело чувствовало: Колокол висит на лебедках где-то с правого борта. Его масса тянула судно вниз, заставляя «Вызов» проседать с каждым подъемом.
Анна вцепилась в него, зажмурилась.
— Это… это он?
— Он, — ответил Волков. — Поднимается. Немного — и будет у поверхности.
— А если всплывет?
— Тогда его вес перестанет тянуть судно. Начнется обратный процесс — резкое всплытие, крен, переворот. Или пробьет днище. — Волков помолчал. — В любом случае — мы не выживем.
Анна молчала, прижимаясь к нему.
— Что будет, если он дотащит? — спросила она.
Волков задумался. Вспомнил слова Белова — хриплые, сиплые, почти мертвые.
— Профессор говорил — Колокол был Якорем. Сдерживал хаос. Если его вытащить на сушу… он перестанет работать. Совсем. Не будет стабилизировать земную кору.
— Что тогда?
— Тогда «Ржавчина» ускорится. В разы. Те, кто уже поражен, умрут за часы. Те, кто здоров… — Волков покачал головой. — Не знаю. Может, тоже заболеют. Может, нет.
— А если он ничего не делает? Просто стоит?
— Он не просто стоит, — сказал Волков. — Он работает. Тысячи лет. Как сердце. Вытащить его — значит остановить сердце.
Анна закрыла глаза.
— Как же он оказался на дне, если его создали на суше?
— Потоп, — ответил Волков. — Атлантида. Легенды говорят — остров ушел под воду за один день. Вместе с Колоколом. Вместе со всеми, кто его создал.
— Значит, его уже вытаскивали?
— Возможно, — Волков посмотрел на нее. — И ничего хорошего из этого не вышло.
Анна всхлипнула — коротко, сдавленно, как ребенок, который пытается не заплакать.
— Тише, — сказал Волков, обнимая ее. — Тише.
— Я не хочу умирать, — прошептала она. — Я не хочу превращаться в… в это.
— Не превратишься.
— Откуда ты знаешь?
— Знаю, — сказал он. — Потому что я не дам.
Анна подняла голову, посмотрела на него. Глаза красные, опухшие.
— Ты не можешь этого обещать.
— Могу, — сказал Волков. — Я обещаю. Мы выберемся. Вместе.
Она не ответила. Только прижалась к нему сильнее.
Усталость навалилась внезапно — как волна, как давление, как тот самый гул, от которого немело все внутри. Волков закрыл глаза. Руки дрожали, в глазах двоилось, каждый звук отдавался в голове острой, пульсирующей болью.
Анна обмякла, дыхание ее стало ровнее, медленнее.
— Поспи, — прошептал он. — Я посторожу.
Она не ответила.
Волков смотрел в темноту, слушал гул и думал. О сестре. О матери. О Димане, оставшемся с профессором. О Белове, который умирал, покрытый ржавчиной.
Гул становился громче. Колокол пел.
Он не знал, сколько прошло времени. Час. Два. Половина. Глаза слипались, мысли путались.
Он заснул. Стоя. Или сидя. Или лежа — он не понял.
Разбудил его лязг засова.
Волков открыл глаза. Анна рядом — бледная и осунувшаяся. Тоже проснулась, смотрит на дверь, широко раскрытыми, испуганными глазами.
— Выходите, — сказал голос. Орлов.
Дверь открылась. Свет — яркий, белый, режущий глаза — ударил в лицо. Волков зажмурился, поднял руку, прикрываясь.
— Только доктор, — сказал Орлов. — Капитан остается.
— Нет, — Волков встал, заслоняя Анну. — Мы вместе.
— Не обсуждается, — Орлов кивнул матросам. — Уведите.
Они схватили Анну за руки, вытащили в коридор. Она не сопротивлялась — только смотрела на Волкова широко раскрытыми, испуганными глазами.
— Все будет хорошо, — сказал он.
— Не ври, — ответила она тихо. — Но спасибо.
Дверь захлопнулась. Засов лязгнул.
Волков остался один.
Шаги удалились. Потом — другая дверь, стук. Потом — тишина.
И крик.
Короткий, сдавленный, оборвавшийся, как будто его зажали рукой.
Волков рванул к двери, заколотил кулаками по металлу.
— Анна! Анна, ты слышишь меня?
Тишина.
— Отвечайте! Что вы с ней делаете?
Никто не ответил.
Волков прислонился лбом к холодной стали, закрыл глаза. Кулаки сжались так, что ногти впились в ладони.
— Держись, — прошептал он. — Держись, Анна. Я вытащу тебя.
Он не знал, верит ли в это.