Рассказ "Грешница - 2. Право на любовь"
Книга 1
Книга 2, Глава 66
София Карловна замолчала, снова постучала пальцами по подлокотнику.
– А теперь Дарья, – продолжила она. – Я думала, что она пустая, легкомысленная, променяет всё на богатую сытую жизнь. Но ей как будто всё это было в тягость. А я не верила. Наблюдала за ней. Ждала подвоха. Потом мне рассказали о её прошлом, и я прогнала её, не дав ни копейки. Я думала, что она сломается, не выдержит. Прибежит обратно. А она вышла замуж за своего егеря, живёт в глухой деревне, воспитывает сироту и ждёт своего ребёнка. И всё это – тихо, без шума, без просьб о помощи.
Помощник молчал, давая ей выговориться.
– Я ведь хотела, чтобы она была другой, – сказала София Карловна тихо. – Я хотела, чтобы она стала продолжением нашей фамилии, нашей истории. Чтобы жила вместе со мной, вращалась в обществе, управляла тем, что осталось от дедовского и отцовского наследства. А она выбрала другое.
София Карловна помолчала, потом выпрямилась в кресле и посмотрела на помощника.
– Ты сказал, что её муж Егор сейчас в Москве?
– Да, – ответил Игорь Борисович, заглянув в блокнот. – Он приехал на заседание по вопросу признания территории лесничества особо охраняемой природной зоной. Заседание назначено на завтра. Но там все бесполезно. Такие решения требуют очень больших средств.
София Карловна кивнула, обдумывая что-то.
– Привези его ко мне, – сказала она твёрдо. – Я хочу с ним поговорить.
Игорь Борисович удивлённо поднял бровь, но перечить не стал.
– Климова?
– Да.
– Когда?
– Сегодня вечером. Если он свободен. Если занят – то завтра утром, до заседания. Но я хочу видеть его как можно скорее.
Помощник коротко кивнул и сделал пометку в блокноте.
– Будет исполнено.
Он уже повернулся, чтобы уйти, когда София Карловна остановила его:
– Игорь Борисович.
Он обернулся.
– Что ты думаешь о ней? О Дарье? – спросила она, и в голосе её послышалась неуверенность, которую помощник слышал крайне редко.
Он задумался на секунду, потом ответил честно:
– Я считаю, что она сильнее, чем вы о ней думали. И она – это вы. В ней чувствуется порода. Это нельзя приобрести. Оно в крови.
– Это я уже поняла, – усмехнулась София Карловна. – Но спасибо за честность.
Помощник вышел, аккуратно прикрыв дверь. София Карловна осталась одна. Она повернулась к окну, за которым уже зажглись вечерние огни Москвы, и долго сидела неподвижно, глядя вдаль.
– Серёжа, внук мой любимый, – прошептала она. – Прости меня.
Она поднялась с кресла с трудом, опираясь на трость, подошла к старому комоду и открыла ящик. Там, под стопкой пожелтевших писем, лежала фотография – красивый мальчик лет тринадцати улыбается, сидя у Рождественской ёлки и держит в руках лист бумаги, на котором написано красным фломастером: «Бабушка, я скучаю. Приезжай в гости!».
София Карловна провела пальцем по фотографии и убрала её обратно в ящик.
– Милый мой, – сказала она вслух. – Даша твоя дочь не только по крови, но и по духу. А это намного важнее крови… Теперь я это знаю…
Часы на каминной полке пробили семь вечера. В доме было тихо. Только ветер шуршал опавшей листвой за окном, и где-то вдалеке слышались редкие звуки вечернего города. София Карловна ждала. А сердце пронзила острая стрела…
***
Осенняя ночь опустилась на город, сырая и липкая, как паутина. Алексей Усольцев сидел в темноте заброшенного котельного цеха на окраине, сжавшись в комок за ржавым котлом. Он слышал далёкие сирены – они то приближались, то затихали, потом снова возникали где-то в другом конце района. За несколько суток побега он научился различать их по тону: полиция, скорая, пожарные. Сейчас выли полицейские – значит, искали его.
Он прикрыл глаза и заставил себя дышать медленнее. В груди всё ещё саднило после того, как вчера, побоявшись попасться, он выпрыгнул со второго этажа какой-то заброшки и приземлился на кучу хлама. Лодыжка ныла, но он заставил себя не хромать. Слабость была смертью.
За первые сутки он немало километров навернул по городу, прячась в подворотнях, заброшенных домах, перелезая через заборы и затаиваясь в кустах, когда слышал шаги. Он двигался по ночам, а днём отсиживался в подвалах и сточных канавах. Голод пришёл к вечеру второго дня – глухой, тянущий, от которого сводило желудок. Но он терпел. Он давно научился терпеть. Правда, сегодня ему повезло – он поживился чужими яблоками, свисавшими с веток через невысокий забор.
Сейчас Алексей находился на окраине города, где начинались дачные участки. Но до них нужно было ещё дойти, а он так устал. Впереди, за полосой чахлого леса, угадывались крыши домиков. Алексей прислушался: тишина. Только ветер шуршал сухой листвой, да где-то вдалеке лаяла собака. Он выждал ещё полчаса, а потом, пригибаясь, двинулся в сторону дач.
Он двигался как зверь – бесшумно, плавно, перетекая от тени к тени. За годы в колонии он научился читать темноту, различать звуки, чувствовать опасность за два шага. В психиатрической больнице его пичкали лекарствами, притуплявшими инстинкты, но сейчас, на свободе, организм вспомнил всё. Каждый мускул, каждый нерв работали как часы.
Дачный посёлок оказался старым, запущенным. Большинство домов стояли тёмными – осенью дачники редко приезжали и больше не оставались тут ночевать. Но в одном из домиков на отшибе тускло светилось окно. Алексей остановился, вглядываясь. Занавеска была задёрнута неплотно – сквозь щель пробивался слабый свет настольной лампы.
Он подкрался ближе, замер у забора. Внутри кто-то был. Он слышал шаркающие шаги – медленные, тяжёлые. Старуха, увидел он. Одна.
Алексей подождал, пока стемнеет окончательно. В окне погас свет, хозяйка легла спать. Он перелез через забор бесшумно, как кошка, подошёл к двери. Замок был старый, врезной – он такие вскрывал ещё пацаном. Достал из кармана кусок проволоки, найденный на свалке, и через минуту услышал щелчок.
Он вошёл внутрь. В доме пахло сушёными яблоками, нафталином и старостью. В углу горела лампадка перед иконой. Алексей сделал три шага – и дверь в комнатку скрипнула.
– Кто? – раздался дрожащий старческий голос. – Кто там?
Алексей шагнул на голос. Старушка сидела на кровати, прижав одеяло к груди. Она была маленькой, сухонькой, с седыми редкими волосами, заплетёнными в тонкую косичку. В свете лампадки её лицо казалось восковым.
– Не подходи! – взвизгнула она, пятясь к стене. – У меня сын в полиции работает! Он приедет!
– Нет, – коротко ответил Алексей. Голос его звучал глухо, отрывисто, словно он давно не разговаривал с людьми.
– Что тебе надо? Денег? Я отдам, всё отдам, только не трогай меня! – старушка заметалась, пытаясь нашарить что-то под подушкой.
– Ы-ы-ы, – выдохнул Алексей, – сядь.
Это было не слово, а скорее звук: низкий, гортанный, похожий на рык. Старушка замерла, побледнев ещё сильнее.
– Дай пожрать, – сказал он коротко. – И одёжу.
– Всё-всё, – закивала она, трясущимися руками показывая на кухню. – В холодильнике, в шкафу, бери всё, только уходи!
Алексей подошёл к ней, взял за плечо. Она задрожала мелкой дрожью, и он почувствовал, как под пальцами ходуном ходит её старческое тело. Он вывернул её руку, в которой она зажала старенький кнопочный телефон, надеясь незаметно вызвать помощь.
Алексей бросил телефон на дощатый пол и раздавил его крепкой ногой. Потом схватил старушку за шею, втолкнул в небольшой чулан, захлопнул дверь и прижал её столом.
– Сиди тут, – рыкнул он. – Не ори. А то придушу.
Но старушка и не собиралась кричать, она могла только всхлипывать и шептать молитвы. Алексей прислушался, скривился. Потом нашёл хлеб, кастрюлю с супом, сало, банку тушёнки, в сковороде тушёный картофель с мясом. Довольно ощерился и принялся есть суп прямо из кастрюли, черпая его половником. Он ел быстро, жадно, громко чавкая и прихлёбывая наваристый бульон. Потом открыл платяной шкаф и, порывшись там, подобрал себе одежду, принадлежавшую какому-то мужчине – мужу или сыну старухи: старый свитер, ватник, тёплые брюки. Обрадовался стоптанным ботинкам. Переоделся, свою больничную робу свернул и сунул в печку и поджёг её. Немного провизии – хлеб, сало и тушёнку бросил в найденный мешок, к которому привязал верёвку. Картошку с мясом вывалил из сковороды сначала в мятый целлофановый пакет, затем тоже отправил к хлебу и тушенке. Выбрал самый большой нож и сунул его в карман. Встряхнул и повесил котомку на плечи, но перед тем, как уйти, остановился у чулана, прислушавшись. Старушка молчала – то ли молилась, то ли потеряла сознание от страха. Алексей нервно дёрнул щекой, повернулся и вышел в ночь.
Но он не пошёл в сторону Ольшанки, хотя именно туда рвалась его душа. Там была та, кого он хотел увидеть больше всего на свете. Ольшанка – это ловушка, понял он. Полиция выставит посты, перекроет дороги, прочешет леса. Они будут ждать его именно там.
Значит, нужно идти в другую сторону. Сбить след. Запутать.
Он сломал молодое деревце, обломил ветки и, опираясь на палку, двинулся на запад, к реке. До неё было километров пятнадцать – через поле, овраг и полосу редкого леса. Шёл быстро, не оглядываясь. В груди горело что-то тёмное и горячее – не страх, не злоба, а глухая, звериная решимость.
Он доберётся. Рано или поздно. Но сначала он оторвётся от погони, заметёт следы и только потом, когда все решат, что он ушёл далеко, – вернётся. Найти бы ещё Саушку. Но это не сейчас. Брат может выдать его. А значит, сначала дело. Саушку он заберёт потом.
К реке он вышел через два с половиной часа. Вода блестела тусклым свинцом в темноте. Алексей остановился на берегу, оглядываясь. Если переплыть реку, можно уйти в соседнюю область. Там его не будут искать – по крайней мере, первое время. Но вода была холодной – сентябрьская, студёная. Он поёжился, представив, как тело сводит судорогой на середине реки.
Нет, не сейчас.
Набежавшая волна плеснулась у его ног. На берегу ни души. Только невдалеке зашуршали камыши, и надрывно прокричала какая-то птица, беспокоя нахохлившуюся ночь. И снова всё стихло. Алексей опустился на корточки, зачерпнул воду ладонью и напился. Вода была ледяной и чистой, пахла тиной и свободой.
Алексей снял и повесил на шею ботинки, не желая мочить их, потом выпрямился и шагнул в воду. Она обожгла босые ноги, но он не остановился. Шёл вдоль берега, держась у самой воды, чтобы не оставлять следов на земле. Иногда проваливался в илистые ямы чуть ли не до колена, но выбирался из них и упорно шёл дальше, опираясь на свою палку.
И вдруг за пару часов до рассвета ему повезло – он наткнулся на перевёрнутую старенькую лодку, привязанную к дереву. Лодка была целой и ещё не успела просохнуть, видать хозяин только вечером пользовался ею, и вёсла, завёрнутые в мокрую тряпку, лежали под ней. Алексей сильными ударами сбил замок, вытолкнул лодку на воду и торопливо запрыгнул в неё.
Он грёб молча, размеренно, экономя силы. Вёсла входили в воду почти беззвучно – только лёгкий всплеск, и едва слышное тихое журчание за кормой.
Он плыл два часа, пока берега не стали совсем дикими, и запоздавший рассвет не начал разливаться по небосклону. Где-то в лесу, раздался вой – то ли волк, то ли собака. Алексей не обратил внимания.
Когда лодка ткнулась носом в каменистый берег, Алексей выпрыгнул на сушу, бросил мешок в кусты, там же разделся, вернулся к лодке, наполнил её камнями и затопил, уведя от берега на несколько метров. Потом вернулся к вещам и быстро оделся. Впереди начинался лес – глухой, старый, с валежником и буреломом. Но Алексей знал, как ходить по таким местам. За плечами у него были долгие годы выживания в таких вот лесах, и он не боялся ничего. Абсолютно.
Ещё пять минут и он ушёл в чащу, растворяясь в ней, как зверь, возвращающийся в свою стихию. Позади остались город, больница, дача старушки, река. Впереди – наступающий осенний день и дорога, которую он выбрал сам.
И Ольшанка. Она была там, за лесами, за оврагами, за буреломами. Он придёт туда. Когда будет готов. Потому что она его ждёт.
Или не ждёт. Но он всё равно придёт. Всё равно.