Ира проснулась задолго до рассвета. Ноябрьское утро дышало холодом сквозь щели в рассохшихся деревянных рамах типовой панельной многоэтажки. Она медленно села на постели, стараясь не разбудить спящего рядом восьмилетнего Диму. Поясница тут же отозвалась тупой, тянущей болью. Ира тихо охнула, массируя худыми руками натруженную спину. Сегодня снова нужно было ехать на рынок. В углу комнаты уже громоздились огромные клетчатые сумки-баулы, набитые дешевыми китайскими куртками и спортивными штанами. От одного взгляда на них у молодой женщины опускались руки.
Она подошла к старому серванту и привычно задержала взгляд на фотографии в простой деревянной рамке. С глянцевой бумаги на нее смотрел Вадим — молодой, улыбающийся, такой живой. Прошло уже пять лет, а в груди по-прежнему сидела глухая боль. Авария на скользкой трассе унесла его жизнь в один миг. Ира до сих пор помнила, как сидела на полу в прихожей, прижимая к себе трехлетнего Димку, и выла от отчаяния. Вадим был для них всем: защитой, опорой, идеальным мужем и кристально честным человеком. Теперь от него осталась только эта фотография да вечная, изматывающая пустота.
Ира накинула халат и тихо вышла на кухню. Там уже горел тусклый свет. У окна сидела Нина Петровна. Свекровь была одета в свое неизменное, уродливое заштопанное пальто, хотя в квартире было не так уж и холодно. Шестидесятивосьмилетняя женщина методично и безмолвно опускала в чашку с кипятком пакетик чая «Lipton» с оторванным желтым ярлычком. Вода в кружке едва окрасилась в мутновато-желтый цвет. Это был третий раз, когда она заваривала один и тот же пакетик.
Над головой Нины Петровны, на натянутой поперек кухни бельевой веревке, сохли выстиранные целлофановые пакеты. Прозрачные, с выцветшими логотипами, они висели словно прозрачные флаги какой-то безумной экономии.
Ира тяжело вздохнула, доставая из холодильника пластиковую банку маргарина «Rama».
— Мама, я же вчера купила нормальную заварку, индийскую, — тихо сказала Ира, намазывая желтоватый маргарин на кусок вчерашнего батона. — Зачем вы эту крашеную воду пьете?
Нина Петровна не удостоила невестку взглядом. Ее тонкие губы сжались в плотную линию.
— Надолго ли твоей заварки хватит, если ее горстями сыпать, — сухо бросила она, отхлебывая безвкусный кипяток.
Что тут скажешь. Ира лишь плотнее запахнула халат. Нина Петровна выглядела как настоящая нищенка, хотя исправно получала хорошую пенсию по старости, да еще и пенсию за потерю кормильца за Вадима. Этих денег вполне хватило бы, чтобы помочь Ире тянуть семью. Но свекровь не давала ни копейки. Куда она прятала деньги, никто в доме не знал. Она просто складывала их в свою тайную кубышку, пока Ира надрывала спину на челночных рейсах, зарабатывая на макароны и оплату коммуналки.
Через час на кухню прибежал взлохмаченный Дима. Он уже оделся в школу и торопливо дожевывал свой бутерброд с маргарином. Мальчишка переминался с ноги на ногу, бросая робкие взгляды то на мать, то на хмурую бабушку.
— Мам... — начал он неуверенно. — А дашь сегодня копеечку на «Сникерс»?
Ира виновато опустила глаза. В кошельке лежали ровно те деньги, которые нужно было отдать за аренду места на рынке.
— Димочка, сынок, ну нет сейчас денег, — Ира погладила сына по вихру на макушке. — Потерпи до выходных, товар продам и куплю.
Дима понурился.
— У нас в классе все мальчишки едят, — тихо сказал он. — А я только смотрю, как они фантиками шуршат.
Он повернулся к Нине Петровне, которая продолжала сидеть неподвижно, словно каменное изваяние.
— Бабушка, может, у тебя есть? Хоть на половинку?
Нина Петровна медленно повернула голову к внуку. Ее взгляд был абсолютно нечитаемым.
— Обойдешься, — жестко и сухо отрезала старуха. — Зубы целее будут от химии этой. Иди учись, а не побирайся.
Слова ударили Иру как пощечина. Внутри словно лопнула натянутая струна. Она бросила нож на стол так, что он звякнул о клеенку.
— Мама, ну куда вы копите?! — сорвалась Ира, и голос ее задрожал от обиды. — В гроб с собой эти бумажки заберете? Вадик бы со стыда сгорел, увидев, как вы над его единственным сыном издеваетесь! Ребенок шоколадку раз в месяц видит!
При упоминании имени покойного сына Нина Петровна заметно побледнела. Ее и без того тонкие губы побелели. Она ничего не ответила. Просто молча встала, взяла свою пустую кружку, сполоснула ее под краном и, шаркая стоптанными тапками, ушла в свою комнату, плотно прикрыв за собой дверь. Ира осталась стоять посреди кухни, глотая подступающие слезы. Делать было нечего. Нужно было брать баулы и ехать на морозный рынок.
Вечером следующего дня атмосфера в квартире была наполнена робким ожиданием. Диме исполнялось восемь лет. Ира вернулась с рынка без ног, но из последних сил постаралась накрыть скромный праздничный стол. Она сварила картошку, достала припасенную банку соленых огурцов и нарезала немного дешевой полукопченой колбасы.
Дима сидел на табуретке, болтая ногами. Его глаза горели надеждой. Целый год мальчишка умолял подарить ему приставку «Dendy». Он вырезал картинки с серым корпусом приставки из старых журналов и бережно хранил их под подушкой. Ира весь год пыталась откладывать, но то рвались сапоги, то нужно было покупать лекарства от простуды. Она так и не смогла накопить. В тайне Ира отчаянно надеялась, что свекровь сегодня сжалится. Что она достанет из своих тайных сбережений хоть какую-то сумму, чтобы они вместе купили ребенку мечту.
Наконец, наступил момент подарков. Ира с виноватой улыбкой протянула сыну пакет.
— С днем рождения, мой хороший. Прости, что не то, что ты хотел...
Дима достал из пакета толстый шерстяной свитер. Практичная вещь, необходимая к зиме, но совсем не то, о чем мечтает восьмилетний мальчишка. Тем не менее, он обнял мать и тихо сказал: «Спасибо, мам».
В этот момент дверь соседней комнаты скрипнула. На пороге появилась Нина Петровна. Она по-прежнему была в своем заштопанном пальто. Старуха медленно подошла к столу. В руках она держала небольшой сверток из старой газеты. Ира затаила дыхание. Неужели? Неужели накопила на приставку или хотя бы решила подарить деньги?
Свекровь торжественно, словно вручала орден, протянула сверток внуку. Дима дрожащими руками разорвал газету. На стол упали самовязанные, невероятно толстые и колючие носки. Они были связаны из распущенного старого свитера — нитки были разного цвета, узловатые и жесткие.
Ни копейки денег. Ни игрушки. Ни даже дешевой шоколадки.
Дима смотрел на эти носки несколько секунд. Его нижняя губа предательски задрожала. Надежда, которая жила в нем весь этот год, рухнула в одно мгновение. Он не выдержал. Из глаз мальчика полились слезы. Он вскочил с табуретки, отшвырнув непослушными руками эти несчастные носки. И бросился в свою комнату, не сказав больше ни слова. Хлопнула тонкая дверь.
Ира медленно поднялась со стула. В груди сидела такая тупая боль, что дышать стало тяжело. А свекровь стояла абсолютно спокойно, поправляя воротник своего старого платья.
– За что вы его так? Прошептала Ира.
– Тепло должно быть ногам в зиму. Сухо ответила Нина Петровна. – А игрушки ваши баловство одно, только деньги на ветер пускать.
И тут Иру прорвало. Пять лет унижений, вечной усталости и постоянной нужды выплеснулись наружу одним махом.
– Нет!!! Хватит!!! Закричала Ира, сметая со стола обрывки старой газеты. – Вы годами над нами издеваетесь! Сидите на своих сберкнижках, пока мы последний хлеб без масла доедаем! Да Вадим бы со стыда сгорел за такую мать!
Лицо старухи вдруг пошло красными пятнами. Но она ничего не сказала. Нина Петровна развернулась и тяжело зашагала в коридор. Ира только слышала, как свекровь возится в темноте прихожей, натягивая свои стоптанные сапоги и накидывая пальто.
– Ноги моей здесь больше не будет. Бросила Нина Петровна, открывая входную дверь.
Хлопнула тяжелая створка. И в квартире повисла звенящая, давящая тишина. Ира без сил опустилась обратно на табуретку, обхватив голову руками. Что тут скажешь. Родные люди за несколько минут стали совершенно чужими.
А из комнаты Димы доносились тихие, сдавленные всхлипы. Ира подошла к двери сына, постояла немного, прислушиваясь к его плачу. Но зайти она так и не решилась. Ей нужно было сначала спрятать собственные слезы от ребенка. Она вернулась на кухню, подняла с линолеума колючие носки и бросила их на подоконник.
Делать было нечего. Завтра будильник снова зазвонит в половине пятого утра. Снова нужно будет надевать старый пуховик, брать неподъемные баулы и ехать на промерзший рынок. Жизнь продолжалась, пусть и такая горькая. Ира выключила свет на кухне и пошла утешать сына.
Конец первой части. Продолжение читайте здесь.