После обеда позвонила Ирина, та самая полицейская.
— Ольга, Анатолия отпустили под обязательство явки, — сообщила она.
Я села на табуретку и спросила:
— Как отпустили?
— Пока нет оснований держать его под стражей. Но заявления приняты, проверка продолжается. Он может прийти.
— Он придёт, — уверенно ответила я.
— Возможно.
— Что мне делать?
— Не открывайте дверь. Фиксируйте все его действия. Если он появится у садика, сразу звоните мне. И ещё… он хочет связаться с ребёнком.
— Нет, — резко ответила я.
Ирина немного помолчала, а потом продолжила:
— Я понимаю вашу позицию. Но юридически он отец ребёнка. Лучше не выглядеть так, будто вы ему препятствуете. Давайте сделаем видеозвонок при вас. Коротко и по делу.
Мне стало плохо. Я почувствовала, как сердце забилось быстрее.
— Он может использовать это против нас, — прошептала я.
— Поэтому вы будете рядом, — спокойно ответила Ирина. — И я могу присутствовать в отделении полиции, если вы хотите.
Я посмотрела на дверь Димкиной комнаты. Он сидел внутри и шуршал карандашами. Рисовал снова.
— Я подумаю, — ответила я.
— Думайте быстрее, — сказала Ирина. — Он уже заявил, что вы скрываете сына.
Конечно. Не успел выйти за порог — и снова бумажки. Толик обожал документы. Чеки, договоры, заявления. Всё, где можно было сделать вид, что правда — это то, что написано. А не то, что происходило на кухне ночью.
Вечером Димка показал мне рисунок. На листе была наша квартира: стол, окно, дверь, я и он. За порогом стоял маленький мальчик. Теперь у него появилось лицо, но не полностью. Только рот — тонкая линия, без глаз.
— Почему у него нет глаз? — спросила я.
Димка пожал плечами:
— Он пока не решил, кто он такой.
Юля, сидевшая рядом, замерла.
— А что у него в руке? — спросила она.
Димка указал карандашом:
— Ключ.
На рисунке мальчик держал наш ключ с красным пластиковым брелоком. Я резко встала и пошла в прихожую.
Ключей на тумбочке не оказалось.
— Дим, — обратилась я.
Он посмотрел на меня с невозмутимым спокойствием.
— Я не брал, — ответил он.
Мы обыскали всю квартиру.
Перевернули тумбочку.
Вытряхнули карманы курток.
Осмотрели сумку.
Порылись в ящике с пакетами, где обычно хранятся все потерянные вещи.
Ключей нигде не было.
Мама даже заглянула в холодильник.
— Не смейся, — сказала она. — Я однажды там пульт оставила.
Но мне было совсем не до смеха.
Через двадцать минут ключи нашлись. В Димкином резиновом сапоге. Они были мокрыми, словно их использовали для того, чтобы открыть дверь с улицы, но при этом шёл ливень, и вода стекала по рукам открывающего.
Красный брелок был треснут, как будто от падения.
— Это не я, мам, — сказал Димка. Я ему поверила. И самое страшное — поверила безоговорочно.
Ночью мы всё-таки связались по видеозвонку. Но не из дома. Из отделения. Ирина настояла.
— Здесь безопаснее, — сказала она.
Безопаснее. Странное слово для комнаты с облупившейся краской, старым кулером и запахом дешёвого кофе. Но да, здесь были люди, свет, камеры. И не было нашей двери.
Димка сидел у меня на коленях, нервно мял рукав.
— Я не хочу разговаривать с папой, — произнёс он тихо.
— Просто скажешь «привет». И если захочешь, мы сразу выключим.
— А если он заплачет?
Вот оно. Главное. Не «если он закричит», не «если заберёт», а «если заплачет».
Мальчика учили быть добрым. Добрым детям всегда больно, когда взрослые грустят. Даже если взрослые сами причиняют боль. Я нежно погладила его по голове.
— Папина грусть — не твоя вина.
Ирина включила связь. На экране возник Толик. Уставший, небритый, с синяком под глазом. Не знаю, откуда он взялся. Может, получил в отделении. Может, сам ударился. А может, та женщина без лица оказалась не такой уж нежной.
— Дима, привет, сынок, — произнёс он.
Димка молча смотрел на экран.
— Ты как? — спросил Толик.
Димка продолжал молчать.
Толик перевёл взгляд на меня.
— Оль, ну скажи ему, — попросил он.
— Это ваш разговор, — ответила я.
Толик сглотнул.
— Дим, папа тебя любит, — сказал он.
Дима тихо спросил:
— А почему ты маме чай давал?
Толик замер. Ирина подняла глаза от бумаг. Я почувствовала, как сердце забилось где-то в горле.
— Что? — переспросил Толик.
— Ты говорил, маме надо отдохнуть, — прямо сказал он.
Толик быстро заморгал, его лицо стало растерянным.
— Ты маленький, ты не понимаешь, — попытался он оправдаться.
Дима нахмурился.
— Я понимаю, — сказал он с обидой. — Мама потом не помнила.
Толик внезапно изменился. Не только внешне, но и внутренне. Его голос стал холодным и отстранённым.
— Дима, ты должен слушаться папу. Мама сейчас плохо думает обо мне, — сказал он, явно напрягаясь.
— А я хорошо думаю? — неожиданно спросил Дима.
Толик растерялся:
— Что?
— Я сам-то умею думать по-твоему?
В комнате повисла тишина. Ирина смотрела на Диму так, словно видела его впервые. Толик выдавил улыбку.
— Конечно, сынок. Но ты же мальчик. Ты должен быть на стороне отца, — сказал он.
Я заметила, как Дима весь сжался. Это был тот самый момент. Та самая ниточка, за которую я всегда могла дергать. «Ты мальчик. Ты должен. Ты мой».
Я наклонилась к сыну.
— Ты не должен выбирать сторону.
Димка бросил взгляд на экран.
— Я на своей стороне.
Ирина резко кашлянула. Возможно, чтобы скрыть улыбку. Толик побледнел.
В этот миг экран дрогнул. Позади Толика мелькнул детский силуэт — босой, безликий.
Я ахнула. Толик обернулся.
— Что? — спросил он.
На экране никого не оказалось.
Но вдруг Димка прошептал:
— Он у папы.
Толик услышал и разозлился.
— Оля, что ты ему наговорила? — строго спросил он.
Ирина молча выключила звонок, просто нажав кнопку.
Толик исчез. Я сидела, ощущая, как Димка дрожит у меня на руках.
— Мам, — тихо сказал он. — Мальчик сказал, что папа не отдаёт ему лицо.
После звонка Димка уснул прямо в машине. Мама вела автомобиль, я сидела сзади и держала сына за руку. Юля осталась дома со Светой — они готовили суп. Куриный, самый обычный, с вермишелью. Когда мы вошли в квартиру, в воздухе витал аромат бульона, лаврового листа и хлеба.
Внезапно я подумала: если бы не все эти сложности, мы могли бы вести простую жизнь. Готовить суп, спорить из-за игрушек, считать деньги, покупать обувь, смотреть сериалы по вечерам. Без женщин у окна, без полиции, без страха, что ночью ребёнок откроет дверь чему-то, что говорит очень ласково и понятно.
Но даже обычная жизнь — это борьба. Порой с суевериями, порой с бюрократией, порой с простым отказом.
Мы поели.
Димка проснулся, съел полтарелки и похвалил:
— Вкусно.
Света зарыдала.
— Что-то не так? — спросил он совсем по-взрослому.
— Ничего, — ответила она, вытирая слезы. — Просто моя дочь тоже так говорила. Когда мы убегали.
Мама налила ей чашку чая.
Все посмотрели на кружку, будто чего-то ждали. Мама внезапно осознала смысл этих взглядов.
— Я пила из этого чайника. Там нет ничего.
Все выдохнули с облегчением, но чай так никто и не допил.
Поздно вечером Юля пошла в ванную. Света звонила дочери. Мама задремала на кухонном уголке, я мыла посуду. Три тарелки, кастрюлю из-под супа, ложку Димки с динозавром. Вода была горячей, пена пахла лимоном. И всё повторилось.
Окно превратилось в зеркало. Там стояли мои двойники: спокойная я, рядом — Юля, мама, Лена, Света. И маленький мальчик без лица. Он стоял чуть в стороне, не с нами, не за нами, как чужой в очереди.
На стекле появились слова:
«Не открывай ему. Спроси его.»
Я вытерла руки полотенцем.
— Что спросить? — тихо произнесла я.
Мальчик в отражении поднял голову, хотя глаз у него не было. Я прошептала:
— Ты кто?
Стекло запотело, и сначала ничего не было видно. Затем появились кривые, детские буквы:
«Я тот, кого пожалели вместо того, чтобы остановить.»
Я не сразу поняла. Потом стало холодно. Это было не про ребёнка. Это было про Толика, его отца и всех, кого жалели, вместо того чтобы защитить тех, кто рядом.
«Он бедный». «У него тяжёлое детство». «Ему трудно». «Он не со зла».
А потом этот «бедный» вырастал и делал больно другим. И все снова искали ему оправдание. Жалость без границ порождает новых мучителей.
Я спросила:
— Ты хочешь к Димке?
Буквы исчезли. Долго ничего не происходило. Затем я увидела:
«Я хочу лицо».
— Чьё?
Ответ не пришёл сразу. Когда он появился, я отошла от окна.
«Его».
Я повернулась к комнате, где спал Димка.
— Нет.
Стекло потемнело. Моя вторая сущность смотрела на меня без улыбки. На стекле появилась новая фраза, написанная её почерком:
«Тогда научи его не отдавать».
Продолжение следует...
Дорогие читатели, пожалуйста, ставьте палец вверх, если вам понравился рассказ, мне как автору, важно понимать, что моё творчество нравиться читателям и это очень мотивирует. С любовью и уважением, ваша Ника Элеонора❤️
🎀Не настаиваю, но вдруг захотите порадовать автора. Оставляю на всякий случай ссылочку и номер карты: 2200 7019 2291 1919.