Инна посмотрела вдаль и подумала: «Я не так сама себя представляла. Я всегда считала себя довольно покорной. Кем-то, кто хочет соответствовать чужим ожиданиям. Но он прав: я – личность. Забавно, что раньше я этого не замечала». – Инна посмотрела на его красивое лицо, на его шершавую, покрытую пылью кожу, на полоску краски на крыле носа.
– Странно, но кажется ты знаешь меня лучше, чем я сама себя знаю. В смысле… это звучит убого, я не то хотела сказать, – проговорила она.
– Ладно, и что ты хотела сказать?
– Думаю, я личность. Когда я вижу что-то, что хочу исправить, что-то неправильное, я пытаюсь все наладить. По крайней мере это у меня внутри. Но я полагаю, что стала таким человеком, только когда приехала сюда. Я перестала просто хотеть, а начала действовать. Я не всегда замечаю эту новую черту характера, но ощущаю ее всем телом. Я этого не понимала, пока не произнесла вслух, но мне это нравится! – улыбнулась она.
– Так и должно быть, – кивнул Дима – Посмотри, как много ты сделала для Ромки. И не важно, что будет потом, за последние несколько недель ты подарила ему больше покоя, уюта и любви, чем он, наверное, когда-либо видел, хотя его мать тоже пыталась. А потом ты встретила Олега и без раздумий потратила свои деньги, надорвала спину, мою, кстати, тоже, чтобы полностью обновить его дом. Просто так! С твоей стороны это благородно. Это потрясающе. Ты потрясающая, – добавил он. Он приподнялся, чтобы ее поцеловать, и, снова застонав от боли, упал обратно на пол.
– Спасибо тебе. – Инна покраснела. – Ты тоже потрясающий. На работе ты помогаешь стольким людям. Домашние питомцы для многих – как члены семьи, особенно для пожилых жителей деревни. Для некоторых из них питомцы – единственные члены семьи, которые у них остались. Ты делаешь все возможное, когда тебя просят помочь. Ты работаешь весь день. Я видела, как ты обращаешься с животными и как берешь с хозяев гораздо меньше денег, чем это стоит. Ровно столько, чтобы они могли сохранить достоинство и не потратить непомерную для них сумму. А как ты относишься к Оксане? Это прекрасно. Я правда так думаю. Ты замечательный отец.
Погрузившись в свои мысли, Дима посмотрел в окно.
– Когда умерла Даша, я не знал, как жить дальше. Как пережить хотя бы один день.
Инна молчала. Дима никогда
не раскрывал подробностей смерти Даши, и Инна боялась спугнуть его, сказав что-нибудь не то.
– Я любил ее. По-настоящему. А когда на свет появилась Оксана, у нас было все, о чем мы мечтали. А потом она заболела. Все случилось так быстро. Она сгорела за несколько месяцев. Эти последние месяцы были просто ужасны. Настоящий кошмар.
Инна смотрела, как он приподнимается и вытирает слезы в уголках глаз.
– Нам нужно было так много успеть, поскольку болезнь быстро прогрессировала. Приходили врачи, мы проходили химиотерапию, я о ней заботился. А дочь была еще совсем крошкой. И вот Даша умерла, и мне уже не нужно было ничего делать. Все было сделано. Конец. Раньше я не понимал, что сердце разрывается не от самой смерти, не от угасания, которое ей предшествует. Ни от чего-то конкретного. Оно разрывается на части потом. От огромной, зияющей пустоты, которую раньше заполнял умерший. Эта громадная, осязаемая, постоянная, невосполнимая пустота, которая тебя убивает. Огромная дыра на том месте, где был твой любимый человек, где была вся твоя жизнь. Она не исчезает. Она тут и ничем не заполнена. И так будет всегда. Вот что меня погубило. Почти погубило. – Он перевернулся на бок, чтобы посмотреть Инне в лицо. – Думаю, меня спасла дочь. Мне нужно было подняться. Я хотел лежать в постели, не вставая, спать целыми днями, но я не мог себе этого позволить. Она была еще крошкой, меньше годика, и ее нужно было кормить – все время – и менять ей подгузники – все время – и все время с ней играть. Боже, как меня это выматывало. – Он улыбнулся. – Но она заставила меня встать с постели. Заставила меня готовить завтраки. Научиться готовить. Выучить слова глупых песенок. Научиться растить ребенка в одиночку. Не знаю, хорошо это или плохо: она грустит, что ее мама умерла, но тогда она была еще слишком маленькой и ей не пришлось переживать эту боль. Она все время спрашивала про маму, и мне пришлось побеседовать с годовалой крохой о том, что ее мама в раю. Потом я пошел в ванну и за пару минут все глаза выплакал, а затем вернулся к ней и начал готовить ужин. Но дети настолько живут моментом и так быстро идут дальше, что вскоре с ней уже было все в порядке. Слава Богу. А потом… Дни пролетали мимо, и мне стало чуть легче с каждым днем заставлять себя вставать с постели, принимать душ, одеваться и идти на работу. Так прошел год. А потом и два. И жизнь продолжилась. – Он вздохнул и снова улыбнулся Иннк. – И конечно, я встречался с несколькими женщинами. Все же прошло уже три года. Иногда мужчине нужно… ну, ты поняла, – он стыдливо потупил взор, – ему нужна компания. Но у меня ушло много времени, прежде чем я почувствовал, что могу снова заботится о женщине. Очень много времени. Честно говоря, я уже смирился с мыслью, что этого больше не случится. По крайней мере не нашлось той… ради которой я выполз бы из своей раковины. – Он рассмеялся, взяв Инну одной рукой за подбородок. – А потом в один прекрасный день я ехал по дороге и почти переехал тебя, а ты на меня набросилась и начала кричать. И к тому моменту, как ты заявилась в клинику вся больная, бледная, с красным сопливым носом, пытаясь помочь какому-то бездомному псу, которого тащила на себе километр под дождем, я уже пропал.